Глава 8.

На второй день Илья поднялся с первыми лучами солнца — небо на востоке только-только порозовело, а звёзды ещё не успели погаснуть. Умылся студёной водой из ведра, что стояло у лавки, и вышел на крыльцо терема в одной рубахе льняной, подпоясанной ремешком. Вдохнул богатырь полную грудь морозного воздуха — он был чист и колюч, с едва уловимым ароматом хвои и снега. Осмотрел двор вокруг терема и замер, заворожённый: под раскидистой елью стояла Морана. Рядом с ней, на плечах и руках богини, сидели чёрные вороны — её верные слуги. Богиня говорила с птицами серьёзно, внимательно слушала, как они ей отвечают — каркают, крыльями хлопают, склоняют головы набок. Илья даже удивился: в голосе Мораны звучала не властность, а забота, словно беседовала она не с посланниками зимы, а с давними друзьями. Закончив разговор, богиня ласково пригладила чёрные перья пальцами — так, как мать гладит волосы ребёнка. Вороны по очереди взлетели с её плеч и рук, взмахнули крыльями и растворились в небе, будто тени. Морана проводила их взглядом ясных глаз, улыбнулась чуть заметно и, не оборачиваясь, направилась к лесу густому. Растворилась она среди елей могучих, словно сама стала частью зимнего леса, и не было слышно ни шороха, ни скрипа снега под ногами. Илья постоял ещё немного, любуясь утренней тишиной, а затем решил заняться делом. Отправился он в конюшню, где стояли два жеребца белоснежных — шерсть их отливала серебром, гривы струились, как туман над рекой, а глаза светились умом не звериным, а почти человеческим. Богатырь принялся за работу: прикармливал коней ломтями хлеба с мёдом, что нашёл в амбаре; чистил их щёткой мягкой, разглаживая каждую шерстинку; проверил подковы — крепкие, литые, с узорами, похожими на снежинки; чесал гривы и шеи, шепча добрые слова. Жеребцы принимали его ласку с радостью: ржали весело, тыкались бархатными носами в мужские ладони и плечи, тёрлись о рукав, словно благодарили за заботу. Илья и сам радовался этой дружбе с животиной древней богини — так тепло стало на душе, будто нашёл он старых товарищей. День прошёл незаметно. Богатырь успел и конюшню прибрать, и сбрую проверить, и даже придумать имена жеребцам: одного назвал Вьюгом — за стремительность и лёгкость, другого — Инеем, за спокойную силу и мудрость во взгляде. Вечером, когда тонкий месяц уже висел над теремом, освещая заснеженные крыши мягким светом, Илья встретил Морану в тереме — у печи горячо натопленной, где трещали дрова и пахло сушёными травами. — Прекрасная Морана, — обратился он к богине, — скажи мне о конях твоих белоснежных. Быстры они, умны, ласковы — не простые это кони, верно? Морана подошла к печи, протянула руки к огню, улыбнулась: — Ты прав, Илья. Это жеребцы волшебные, быстрее и умнее всяких на землях русских. Они не просто кони — мои помощники и друзья. Куда бы я ни позвала, прискачут на зов хозяйки, подобно ветру. В них течёт частица моей силы: они чуют беду за много вёрст, слышат шёпот духов леса, видят то, что скрыто от глаз смертных. Она помолчала, глядя на пламя, и добавила: — Вьюг и Иней — так ты их назвал? Хорошо подобрал. Вьюг быстр, как зимний вихрь, а Иней мудр, как вековые сосны. Они чувствуют доброту в сердце, Илья, и потому приняли тебя. Богатырь улыбнулся: — Спасибо, что поделилась тайной. Теперь я понимаю, почему они так ласковы ко мне — чувствуют, что пришёл я с чистым сердцем. Морана кивнула: — Да, Илья. В этом мире всё связано: доброта отзывается добротой, забота — преданностью, а справедливость — верностью. Ты это знаешь лучше многих. Они сели у огня. Морана налила в кружки травяного отвара, пахнущего мятой и можжевельником. Илья взял свою, согрел ладони о тёплую глину и почувствовал, как покой наполняет его душу. За окном кружил снег, ветер напевал тихую песню, а в тереме было тепло и уютно — так начинался третий день его пребывания у богини зимы.