Глава шестнадцатая. Перспективный материал

      Надеюсь, вы запомнили слова Басти о том, что он догадывается, кто может быть убийцей? Если да — хвалю.       Он не признался, кого подозревает, сказав, что не хочет обвинять человека без конкретных доказательств, но зато набросал план помещений, которые точно нужно посетить, и тем самым избавил нас от бездумного блуждания по музею. Поиск улик я тоже доверила Басти: он наверняка должен знать, на что точно стоит обратить внимание, вот пусть этим и занимается, а мы с Ларсом и на стрёме постоять не против.       Собственно… Так и получилось.       Мы прошли пару коридоров, где Басти покопался в нижних ящиках шкафов с экспонатами (как оказалось, сотрудники музея хранили там свои вещи, и всем было на это наплевать); забрались в кладовку, которую я весьма ловко вскрыла отцовскими отмычками (нам с Басти пришлось заткнуть рот Ларсу, чтобы он не орал во всё горло при виде мирно ужинающей крысы); чуть не попались громко зевающему смотрителю, патрулирующему главный зал; и наконец остановились у помещения, которое Басти назвал «классом».       — Здесь он учил нас, как лучше прикалывать бабочек, — напряжённо проговорил Басти. — А я научил его завязывать шнурки так же, как я… В благодарность.       Я попыталась сделать вид, что меня не разрывает от нетерпения и азарта.       — Кто он?       — Сначала зайдём внутрь. Я ничего не нашёл в предыдущих местах, поэтому надеюсь, что и здесь улик не найдётся, а то это было бы слишком очевидно и глупо с его стороны. — Басти выпрямил спину. — Но мне всё равно… страшно.       Он вырвал из моих пальцев отмычки и сунул их в замок.       — Ты о чём? — спросил Ларс и, не дождавшись ответа, обратился ко мне: — Он о чём?       — Понятия не имею, — шепнула я. — Но мне это не нравится…       Что-то оглушительно щёлкнуло, заставив меня подскочить.       — Проходите, — велел Басти.       — Что-то я уже не хочу, — нервно хихикнул Ларс и дёрнулся назад, но я схватила его за плечо и толкнула внутрь.       Помещение неожиданно оказалось большим, как школьный класс — не зря брат назвал его этим словом. Я посветила фонариком на ближайшую стену и почувствовала приближающуюся волну липкого страха. К широкой пробковой доске были приколоты десятки фотографий людей разного возраста с застывшими серыми лицами и закрытыми глазами.       Я подошла ближе. Желудок резко сжался. Под фотографией, на которой сфокусировался мой взгляд, было написано: «Семейство Noctuidae. Экз. № 12, самка. Период имаго — 5 дней». Соседний снимок — мальчик лет десяти, лежащий на боку с неестественно вытянутой рукой, как будто его специально поместили в позу спящего: «Отряд Lepidoptera. Экз. № 7, самец, неполная трансформация, 2004».       — Смотрите. — Я посветила на фотографии телефоном. — Каждая подпись отсылает к бабочкам, их жизненным циклам и… видам? Да, Басти?       — Да, — сухо подтвердил он.       — Получается, он не просто убивал их, но ещё и систематизировал, — подвела я итог.       — Каталогизировал, — поправил Басти.       Я отмахнулась.       — Не суть. Так… А тут что?       Противоположная стена отличалась от той, около которой мы стояли. Она была почти пуста — только в центре висела выцветшая фотография, «одетая» в рамку, как наиболее ценный экземпляр. С неё на нас смотрел маленький мальчик с тёмными волосами и огромными серыми глазами. Внизу, на широкой полосе бумаги, чернела надпись: «Экз. № 0. Larsus imperfectus. Проект закрыт».       — Твою мать… Это же ты, Ларс! — воскликнула я.       А теперь позвольте мне сделать ещё одно отступление.       Думаю, вы помните, что у меня проблемы с эмоциями — я ни испытывать их, ни выражать нормально не умею. Посмотреть на горящий труп ребёнка и особо о нём не вспоминать? Да легко! Реветь несколько дней из-за воспоминания о раздавленной и размазанной по дороге улитке? Проще простого!       Ну и, в общем… Наше расследование тоже меня особо не впечатляло. Как вы могли заметить, куда больше чувств у меня вызвала ссора с отцом, чем что-либо ещё. Да, я испугалась, получив посылку от Энтомолога, но… Немного, понимаете? Не так, как испугался бы нормальный человек.       Однако в тот момент, когда Ларс посмотрел на фотографию и побледнел так, что действительно чуть не «попрозрачнел», я наконец-то поняла, во что мы ввязались. Вот прям поняла-поняла — и буквально облилась холодным потом.       Телефон чуть не выпал из вспотевшей ладони, и я, не без труда удержав его, слишком громко осведомилась:       — Какие мысли?       — Мыслей много, — отозвался Басти. — Но самое основное это то, что Энтомолог, он же доктор Виктор Хёфнер…       Внезапно Ларс громко всхлипнул и, дёрнувшись, кулём рухнул на пол. Басти недоумённо посмотрел на меня. Я перегнулась через стол, под который забился Ларс, минуту понаблюдала за уже знакомым припадком и не слишком уверенно сказала:       — Всё нормально. С ним такое бывало. Сам очухается. Так что ты там говорил?       — Энтомолога зовут Виктор Хёфнер, — повторил Басти. — Он один из сотрудников музея. Самый… увлечённый среди всех любителей бабочек, как ты можешь заметить.        — Даже ещё более увлечённый, чем ты? — неуместно пошутила я и моментально заткнулась под его ледяным взглядом. — Прости. Продолжай.       — Я познакомился с ним на собрании коллекционеров года три назад. Он казался идеальным наставником: знал всё о бабочках и рассказывал о них так интересно, что я готов был слушать его часами. Он давал советы, показывал редкие экземпляры и просто… был для меня другом, единственным, кто меня понимал. Но потом я начал замечать странности. Он слишком часто расспрашивал о нашей семье, о моём расписании, о том, где я бываю по вечерам. В его вопросах сквозила какая-то… одержимость. Однажды он сказал, что я — «перспективный материал» и что у меня «чистый инстинкт коллекционера». Я тогда подумал, что это комплимент. — Басти горько усмехнулся. — Какой же я был идиот.       Я присвистнула.       Не был, Басти. Ты и есть идиот.       Как и мы с Ларсом.       — А потом начали находить трупы, — продолжил он. — И я вспомнил, что Виктор рассказывал мне о «старых временах», о том, как в музее раньше проводили необычные экскурсии и как он учили детей… ценить красоту природы. Он говорил об этом с таким ностальгическим придыханием, что мне становилось не по себе. И когда я увидел в новостях, что нашли тело девочки с бабочкой рядом… Мне впервые удалось сложить два и два.       — И ты молчал? — вырвалось у меня.       — А что мне было делать?! — рявкнул Басти. — У меня не было доказательств, только ощущения! Я думал, что если я скажу, меня сочтут сумасшедшим. Или что Виктор узнает и сделает со мной то же, что и с другими.       Ларс, который к тому моменту уже начал шевелиться, выполз наружу и, шатаясь, встал. Его лицо было мокрым от пота, но глаза — на удивление ясными.       — А это вы видели? — слабо сказал он и постучал пальцами по тетради, как-то чересчур аккуратно лежащей на столе. — Здесь написано его имя. Ви… Вик… Вик…       — Мы поняли, — быстро сказала я, глядя, как он снова бледнеет. — Ну… Давайте тогда почитаем, что ли…       — Погодите! — крикнул Басти. Я вздрогнула: он редко так повышал голос. — Вы так ничего и не поняли?       Он схватил тетрадь и потряс ею перед моим лицом, после чего театральным жестом обвёл рукой фотографии.       — Вы что, думаете, что это всегда тут висело? До этого дня — никогда! Он это всё специально подготовил, потому что знал, что мы придём! И наверняка подчистит здесь всё, когда мы свалим! Он же не идиот, чтобы оставлять всё это для полиции!       — Погоди-погоди, — разнервничалась я. — А откуда… Откуда он мог бы узнать о наших планах?       — Может, он прослушивает телефон Ларса? — Басти отбросил со лба парочку непослушных рыжих кудряшек.       Ларс застонал.       — Если он знал, что мы придём, — протянула я, — значит, он знает, что мы здесь. И, наверное… Он может наблюдать за нами. Или вообще уже ждёт нас на выходе.       Басти кивнул, и я увидела, как его лицо напряглось.       — Именно. Он оставил нам это всё — дневник, фотографии, класс, — чтобы мы нашли. Чтобы мы поняли, кто он. А потом… — Его пальцы дрогнули, и он спрятал ладони в карманы джинсов. — А потом он сделает с нами то же, что и с остальными.       — Или он хочет, чтобы мы просто знали, — подхватила я. — Типа… Чтобы мы осознали, что он нас контролирует, и стали бояться.       Ларс поднял голову, вытер нос рукавом и зачем-то потряс пальцем, как старик, отчитывающий внуков.       — А хрен ему! Я и так уже всю жизнь боюсь, больше не стану! Я прочитаю его херов дневник, узнаю, что ему надо, и использую против него!       Ну-ну…       Я перевела взгляд на Басти. Он стоял неподвижно, глядя на тетрадь, и я видела, как он колеблется.       — Если мы прочитаем записи, — сказал он тихо, — то станем частью его игры. Мы сделаем то, что он хочет.       — Мы уже часть его игры, — ответила я. — С того момента, как увидели первый труп во Флюстервальде. Хотя Ларс, судя по всему, ещё раньше попал ему в лапы, благодаря собственной мамашке…       — Неправда! — горячо возразил Ларс, тяжело дыша. — Она не виновата, что Ви… То есть Доктор оказался таким! Ей просто хотелось найти того, кто её защитит!       Я не стала спорить. Кивнув, я твёрдо проговорила:       — В общем, думаю, единственный способ выйти из игры — понять её правила. Поэтому… Давайте читать.       — Ладно, — согласился Басти. — Читаем, но быстро. И если я скажу, что надо валить — мы валим без вопросов.       Мы собрались вокруг стола, и Басти открыл тетрадь. Первая страница была заполнена ровными строчками, выведенными каллиграфическим почерком, который я уже видела на обратной стороне фотографии.        «Несовершенные экземпляры портят коллекцию».       — Капец он, конечно, любит эту цитату, — нервно хихикнула я.       Не обратив на меня внимания, Басти пролистал страницы чуть ли не до самого конца и обвёл пальцем своё имя, подчёркнутое несколькими жирными линиями. Я увеличила яркость фонарика и принялась читать.       «Себастиан-Эйвери Оберг — перспективный материал. Экземпляр с врождённой педантичностью, склонный к систематизации, что свойственно истинным коллекционерам. Демонстрирует исключительную внимательность к деталям, что может быть полезно для кураторства. При правильной обработке станет одним из немногих, кто способен понять эстетику проекта».       Дальше шли даты, описания встреч с Басти на энтомологических собраниях, его наблюдения за тем, как Басти завязывает шнурки, как он сортирует бабочек, как говорит о порядке. Всё это было записано с такой клинической отстранённостью, будто речь шла о лабораторной крысе, а не о человеке.       — Цель — апофеоз, — озвучил Басти с завидным спокойствием (меня же в это время раздирало от страха и паники). — Превращение «перспективного материала» в идеального куратора или, в случае неудачи, — в главный экспонат коллекции. Надо же… — Он хмыкнул. — Кажется, он не убил меня, потому что я слишком ценен.       — Не смешно, — выдавила я.       — Ты права. — Басти дошёл до последней страницы. — Так, здесь что-то другое… Imperfecta cutis. Объект — М., возраст — четырнадцать лет. Диагноз — ихтиоз. Чешуйчатая и грубая кожа напоминает поверхность старого пергамента. Идеальный кандидат для демонстрации принципа «превращения несовершенства в искусство». Подготовительный этап — наблюдение.       Дата в конце отсылала к сегодняшнему дню. Я покосилась на Ларса, который, поставив локти на стол, запустил пальцы в волосы и чуть ли не бился лбом о столешницу, и прошептала:       — Это следующая жертва, да? Он… даёт нам шанс её спасти? Но как узнать…       — Я знаю, кто это, — перебил Басти.       Я настолько устала бояться, что даже не смогла удивиться.       И, признаюсь, это стало одной из моих главных ошибок. Потому что как раз в тот момент неплохо было бы задуматься, почему мой брат щёлкает все подсказки Виктора как орешки и почему знает куда больше, чем должен.       Но… Я не задумалась.       Не зря же так часто называю себя дурой, правда?