6. Метлы

После того как парни разъехались, дом Поттеров опустел. Не то чтобы в нём стало тихо — Джим был живым напоминанием о том, что тишина в этом доме вообще явление редкое, — но без Сири, Рема и Пита гостиная казалась больше, а кухня — слишком чистой. Словно кто‑то стёр с неё следы жизни: не было разбросанных пергаментов с набросками заклинаний, не пахло остатками зелий, которые Рем иногда экспериментировал готовить, не слышалось весёлых перебранок Сири и Джима. Амелия стояла у раковины, машинально протирая тарелку, которую уже давно вымыла. Взгляд её скользил по пустым стульям вокруг стола — тем самым, за которыми ещё неделю назад сидели четверо мальчишек, спорили, смеялись, делились планами на лето. — Скучаешь? — спросила Юфимия, заходя на кухню. Она несла поднос с чашками, из которых шёл ароматный пар — похоже, приготовила успокаивающий чай с мятой. — Не то чтобы, — Амелия пожала плечами, отставляя тарелку и берясь за следующую. — Просто… привыкла, что их много. Юфимия улыбнулась и села за стол, поставив поднос рядом. Она налила чай в две чашки, одну пододвинула к Амелии. — Они хорошие мальчики, — сказала она, задумчиво помешивая ложкой. — Особенно Сириус. — Она помолчала, внимательно глядя на дочь. — Ты знаешь, я не спрашивала, как ты к нему относишься. — Как к другу, — слишком быстро ответила Амелия, стараясь не поднимать глаз. — М‑м‑м, — протянула Юфимия с той самой интонацией, которая означала «я тебе не верю, но спорить не буду». — Мам, — Амелия обернулась, вытирая руки о полотенце, — нам двенадцать. — Я ничего не сказала. — Ты ничего не сказала, но твоё «м‑м‑м» говорит за тебя. Юфимия рассмеялась, и Амелия невольно улыбнулась в ответ. Она взяла чашку, согревая пальцы о тёплую керамику. — Ладно, — сказала Юфимия мягче. — Но помни: дружба в таком возрасте — это тоже важно. И если тебе кто‑то нравится, это нормально. — Он просто друг, — повторила Амелия, но в груди что‑то ёкнуло.

***

В июле они поехали в Косой переулок за школьными принадлежностями. Утро было солнечным, и Джим проснулся в пять утра, разбудил весь дом и уже к шести был полностью собран. Он носился по дому, заглядывал в шкафы, проверял, всё ли на месте, и периодически кричал: — Ами, ты готова? Ами, мы опаздываем! — Джим, магазины открываются в девять, — сказал Филимон, зевая за завтраком. Он сидел в кресле с газетой, но глаза его то и дело закрывались. — А вдруг они откроют раньше? — не унимался Джим. — Вдруг там распродажа? — В «Метеллы» никогда не бывает распродаж, — заметила Амелия, намазывая тост маслом. — И вообще, ты вчера три раза проверял список покупок. Всё на месте. — А вдруг? К девяти они были у входа в Косой переулок. Джим носился между лавками, заглядывая в каждую витрину и комментируя всё, что видел: — О, смотрите, новые котлы! Нет, нам не надо… А тут волшебные перья — ух ты, они сами исправляют ошибки! Ами, хочешь такое? Амелия шла рядом с матерью, слушая вполуха, как брат уговаривает отца зайти в лавку с летучими мышами. — Пап, ну пожалуйста, всего на минуточку! Вдруг там есть говорящие? — Джим, у нас список, — строго, но с улыбкой сказал Филимон. — Сначала учебники, потом всё остальное.

***

Наконец они дошли до «Метел». В витрине стояли две метлы. Самые новые. Самые быстрые. Те, о которых Джим говорил весь год. «Чистомет‑90», — гласила табличка. — «Максимальная скорость. Идеальный баланс. Выбор чемпионов». Джим прилип к стеклу. Он замер, затаил дыхание, и на мгновение даже его вечная энергия будто застыла. — Пап, — сказал он голосом, который Амелия слышала только в моменты полного отчаяния или абсолютного счастья. — Пап, это она. — Я вижу, — Филимон подошёл ближе, рассматривая метлы. Он провёл рукой по подбородку, задумчиво прищурился. — Да, впечатляет. — Это самая быстрая метла в мире, — продолжил Джим, не дыша. — На ней можно летать быстрее ветра. Быстрее молнии. Быстрее… — Джим, дыши, — посоветовала Амелия. Он вдохнул, но тут же снова выпалил: — Можно мне? Пожалуйста‑пожалуйста‑пожалуйста? Амелия закатила глаза. Она тоже хотела новую метлу. Старая была хорошей, но эта… эта была мечтой. Но она не будет стоять и выпрашивать, как пятилетняя. Вместо этого она отошла чуть в сторону, делая вид, что рассматривает другие модели в глубине магазина. — Амелия, — позвал Филимон. Она подняла голову. — Иди сюда. Она подошла к витрине. Филимон смотрел на неё с той улыбкой, которая появлялась у него, когда он собирался сделать что‑то, что заставит их визжать от восторга. — Две, — сказал он продавцу. — Две «Чистомет‑90». Джим издал звук, похожий на свист чайника. — Две? — переспросила Амелия. — Пап, это же… — Это ваш подарок, — Филимон положил руку ей на плечо. — За первый курс. За то, что вы оба сдали экзамены с отличием. За то, что вы… — он посмотрел на Юфимию, которая стояла рядом и улыбалась, — вы просто наши дети. Джим повис на отце, обнимая его так, будто не видел несколько лет. — Папа! Ты лучший! Самый лучший! Я никогда‑никогда‑никогда… — Джим, ты меня задушишь. — Прости! — он отпустил отца и тут же бросился к матери. — Мама! Ты видела? Две! Две метлы! — Видела, милый, — Юфимия обняла его. — Но есть условие. Джим замер. — Какое? — Вы будете летать только в безопасных местах. И не будете делать глупости. — Мам, мы никогда не делаем глупости! — возмутился Джим. — Ты поджёг сарай, — напомнила Амелия. — Это была тренировка! — И взорвал котёл на зельеварении. — Это был эксперимент! — И упал с метлы в прошлом году, потому что пытался поймать птицу. — Я почти поймал! Юфимия и Филимон переглянулись. — Может, одну? — предложил Филимон. — Нет! — хором закричали близнецы. Продавец вынес две метлы. Они блестели на солнце, ручки были отполированы до зеркального блеска, хвост из прутьев лещины казался живым, будто готовым расправить перья. Джим взял свою и прижал к груди, как младенца. — Я назову тебя «Молния», — прошептал он. — Ты назвал свою метлу? — Амелия подняла бровь. — А ты нет? — Я не даю имена предметам. — Тогда ты не умеешь любить. — Я умею любить. Просто не метлы. Она взяла свою метлу. Она была легче старой, лучше сбалансированная. Амелия провела пальцами по ручке и почувствовала, как внутри поднимается волнение. Она летала лучше Джима — это знали все, включая Джима, — но с этой метлой она будет летать так, как никогда раньше. — Спасибо, пап, — сказала она, подходя к отцу. — Спасибо, мам. Филимон обнял её. — Ты заслужила. Юфимия подошла и обняла их обоих. — Вы оба заслужили. Джим, который всё ещё прижимал к себе метлу, втиснулся в объятия. — Мы лучшая семья, — сказал он. — Лучшая, — согласилась Амелия.

***

Домой они возвращались пешком — Джим отказался аппарировать, потому что «метлу нельзя так трясти». Он нёс её перед собой, как знамя, и все прохожие оборачивались. — Джим, люди смотрят, — сказала Амелия. — Пусть смотрят. Завидуют. — Они думают, что ты сумасшедший. — Я не сумасшедший. Я счастливый. Амелия покачала головой, но улыбнулась. Она шла рядом, чувствуя, как метла в её руке будто пульсирует в такт шагам, будто ждёт, когда её поднимут в небо. Когда они пришли домой, Джим сразу выбежал в сад. Через минуту Амелия услышала его вопль: — АМИ! ИДИ СЮДА! ЭТО НЕЧТО! Она вышла. Джим сидел на метле, паря в трёх метрах над землёй, и его лицо было таким, будто он увидел чудо. — Она летает, — сказал он. — Она летает сама. Я даже не оттолкнулся. Амелия оседлала свою. Метла действительно оторвалась от земли без усилий, будто ждала этого момента. Лёгкий толчок — и она уже плыла в воздухе, послушная малейшему движению тела. Они взлетели. Вдвоём, под облака, над садом, над крышами, над Годриковой впадиной. — Ами! — кричал Джим, обгоняя её. — Я быстрее! — Это потому что я даю тебе фору! — крикнула она в ответ и рванула вперёд. Она летала лучше. Всегда лучше. И сейчас, на новой метле, она чувствовала, как ветер свистит в ушах, как сердце бьётся в такт полёту, как внутри просыпается пантера — та, что любит скорость и высоту. Амелия обогнала Джима дважды, трижды, а потом приземлилась на лужайку, запыхавшаяся, счастливая, с волосами, растрёпанными ветром. Джим приземлился следом, не обиженный — он никогда не обижался, когда она летала лучше, только обещал догнать. — В следующий раз, — сказал он, — я буду быстрее. — В следующий раз, — согласилась Амелия. Они сидели на траве, смотрели на облака и молчали. Хорошо молчали — по‑близнецовски, когда слова не нужны. Тёплая земля под спиной, запах свежескошенной травы, далёкий гомон птиц — всё это создавало ощущение полного покоя. — Ами, — сказал Джим через некоторое время. — М? — Ты рада, что мы близнецы? Амелия повернула голову. Он смотрел в небо, и лицо его было серьёзным — тем серьёзным, которое появлялось редко. В такие моменты Джим говорил что‑то важное, то, что долго держал в себе. — Рада, — сказала она. — А ты? — Я — нет, — ответил он. Амелия замерла. — Что? — Я не рад, что мы близнецы, — повторил Джим. — Я рад, что мы брат и сестра. Близнецы — это просто совпадение. А брат и сестра — это выбор. — Он посмотрел на неё. — Я выбираю тебя каждый день. Не потому, что мы родились в один день. А потому, что ты — это ты. У Амелии защипало в глазах. Она не плакала — она вообще редко плакала, — но сейчас было близко. Внутри всё сжалось от чего‑то тёплого и острого одновременно. — Ты идиот, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Знаю, — улыбнулся Джим. — Но я тоже выбираю тебя. — Знаю. Они смотрели на облака, и ветер шевелил их волосы — чёрные, одинаковые, но такие разные. Джимовы — вечно взлохмаченные, непослушные. Её — мягкие, волнистые, послушные. Но корни у них были одни. Ближе к вечеру, когда жара начала спадать, а тени стали длиннее, Амелия заметила, что Джим странно притих. Он сидел на крыльце, обхватив колени руками, и смотрел куда‑то вдаль. — Что случилось? — спросила она, присаживаясь рядом. Джим пожал плечами: — Просто думаю… Скоро снова в Хогвартс. А там всё по‑другому будет. Мы уже не первокурсники. — И что? — Амелия подняла бровь. — Ты же сам говорил, что хочешь новых приключений. — Хочу, — кивнул Джим. — Но… Вдруг мы изменимся? Вдруг станет не так весело? Вдруг… — Джеймс Поттер, — строго перебила его Амелия, — если ты сейчас скажешь «вдруг мы все перестанем быть друзьями», я тебя стукну. Он рассмеялся: — Ладно‑ладно. Просто… волнуюсь немного. — Мы справимся, — сказала Амелия твёрдо. — Вместе. И будем ещё веселее, чем в прошлом году. Помнишь, как мы с Сири спрятали все учебники Снейпа в камин? — А потом он подумал, что это магия, и пытался вызвать их обратно заклинанием! — подхватил Джим, и они оба расхохотались. В этот момент на крыльцо вышли Юфимия и Филимон с чайником и чашками. — Покажете? — спросил Филимон, кивнув на метлы, прислонённые к перилам. — Что? — не понял Джим. — Метлы. Джим и Амелия переглянулись. В глазах у обоих вспыхнул азарт. — Конечно! — воскликнул Джим. Они взяли метлы и взлетели. Вдвоём, в сумерках, когда небо окрасилось в фиолетовое, а первые звёзды только начинали зажигаться. Они летали над садом, над домом, над Годриковой впадиной, и ветер пел им свою песню. Юфимия и Филимон смотрели на них снизу. — Смотри, — сказал Филимон, — она летает лучше. — Всегда летала, — улыбнулась Юфимия. — Даже когда они были маленькими и только учились. Она схватывала быстрее. Он — настойчивее. — Она талантливее, — заметил Филимон. — Но он никогда не сдаётся. — Потому что она рядом, — сказала Юфимия. — Он знает, что она его догонит, если он упадёт. И поэтому он не боится падать. Филимон обнял жену. — Они справятся. — Я знаю, — ответила Юфимия. — Я всегда знала. Наверху, в небе, Амелия и Джим летали кругами, и их метлы оставляли за собой серебристые следы в сумерках. — Джим! — крикнула Амелия. — Гонка до старой ивы! — Принято! Она рванула вперёд, и ветер ударил в лицо, и сердце забилось быстрее, и пантера внутри довольно замурлыкала. Внизу родители улыбались, глядя на своих детей. Юфимия взяла Филимона за руку. — Они такие счастливые, — прошептала она. — И такие живые, — добавил Филимон. — Это самое главное. Амелия оглянулась через плечо. Джим мчался следом, смеясь и размахивая руками. Она была дома. В небе. С братом. И это было самое правильное место на свете.