Часть 3

Спецагент Кеннеди выходит из здания с мокрыми волосами и в чужой куртке на плечах. За спиной — дым, сирены, люди в форме. Миссия закрыта. Президент в безопасности. В кармане вибрирует телефон. Это Ингрид, что странно, ведь куратором на миссии Леона была не она. — Леон, — без предисловий, но не холодно. Обеспокоенно. — Ты как? — Жив. — Он трёт переносицу. Устал так, что кости ноют. — Докладывай. — У меня плохие новости. Твоя семья в опасности. Он замирает. — Что? — Слушай меня внимательно. После того как тебя забрали, на квартиру напали. Наёмники «Амбреллы». Искали янтарь. — Какой янтарь? — Леон не понимает. — Тот, из Испании? Я его не забирал. Ада… — Ада Вонг его забрала, — перебивает Ингрид. — И не отдала заказчику. Продала неизвестному покупателю на частном аукционе. «Амбрелла» осталась ни с чем. Теперь Вескер решил, что раз янтаря нет у Ады, значит, он у тебя. Ты был последним, кто его видел. Леон закрывает глаза. — Поэтому они пришли в мой дом. — Поэтому. — Ингрид делает паузу. — Кэссиди выжила. Она позвонила мне. С уличного автомата. Она и ребёнок в порядке, но денег нет, у неё молоко пропало. Она пряталась в церкви. Я дала ей инструкции — больницы, аптеки, благотворительные пункты. Сказала не оставаться на месте. — Где она? — голос Леона не срывается, но на грани того, что выдать надлом. — Ты знаешь, где она? — Я не спросила, — тихо говорит Ингрид. — Это не безопасно. Если бы меня взяли на допрос, я бы не выдала то, чего не знаю. Это единственный способ защитить её сейчас. — В голосе Ингрид появляется усталость. — Сначала ДСО вычислило тебя, а потом в твой дом пришли наёмники. Где-то есть утечка и этим уже занимаются. Я искала информацию, рыла базы, ставила на карту свою работу. Дело уже взяли под контроль — всплыл янтарь, нападение на агента ДСО, это серьёзно. Но никто не знает, где Кэссиди. И если кто-то узнает, что я с ней говорила — меня уберут из операции. Или хуже. Леон прислоняется лбом к стене. — Что на счёт Вескера? — Понятия не имеет, где Кэссиди. Она оторвалась от Вонг и от наёмников. Сейчас твою семью и они тоже ищут. У тебя фора — небольшая, но есть. — Ингрид вздыхает. — Я сделала всё, что могла. Дальше — только ты. Леон зажмуривается. Видит их — Кэссиди со Стивеном на руках, на тёмной улице, без денег, без еды, без него. Грудная клетка сжимается так, что не вздохнуть. Челюсть сжимается так, что скулы сводит. Не сбрасывая вызов, Ингрид ждёт реакции Леона. Хотя их отношения скорее рабочие, после произошедшего, она хочет услышать его голос и почувствовать, что и у него есть план. — Я знаю, что ты сделала все возможное. Спасибо. Если с ними что-то случится… — Не заканчивай, — перебивает Ингрид. — Просто найди их. Едва заметный тремор чуть не выбивает телефон из рук Леона. Его обучали бороться с био оружием, выживать в трудных ситуациях, выполнять поставленные задачи, но все это не помогает ему сейчас. В этой ситуации, когда он был далеко и не мог защитить свою семью. Потому что он не знает, куда ему идти. Но и стоять на месте смысла не имеет, потому шаг за шагом Леон идёт к выходу. Не бежит. Ведь если побежит — обязательно сорвётся. А допустить этого нельзя. Его жена и сын где-то там. Голодные. Одни. Он найдёт их. Здание оцеплено. Лента, две машины у подъезда, пара агентов в куртках с надписью DSO на первом этаже. Леон показывает удостоверение — пропускают без вопросов. Хотя они и без этого знают, чья это квартира. На площадке второго этажа светло — кто-то догадался включить бра на стене. Дверь в квартиру не закрывается. Её навесили обратно, но петли погнуты, и створка держится на честном слове и одном шурупе. Леон толкает её плечом — она поддаётся с металлическим скрежетом. Квартира выглядит чужой. Везде следы работы криминалистов: пудра на полу, номера на жёлтых табличках, пустые прорези там, где уже изъяли улики. В гостиной перевёрнут диван. В спальне разбросаны вещи. На кухне — пустой холодильник с открытой дверцей. Кто-то проверял каждую полку, каждый угол. Остановившись посередине комнаты, Леон закрывает глаза. Пытается представить, как это было. Наверняка Кэссиди пошла гулять, как обычно, по негласному графику. Вернулась. И снова — удар, выбитая дверь, чужие люди в доме. Стивен плачет. Собака кусает наёмника за ногу, хотя весит в десятки раз меньше. Ада уже ни раз бросалась на прохожих, что громко говорили по телефону. Никогда не кусала, но Леон видел в ней намерение защищать покой Стивена. Он открывает глаза. На полу, у стены, стоит сумка. Та самая. Экстренная — собранная после родов. Он сам перекладывал вещи, добавлял, проверял, чтобы ничего не забыть. Леон подходит, опускается на корточки, расстёгивает молнию. Всё на месте. Памперсы, сменная одежда, три бутылочки, пелёнки, аптечка, вода, наличные в конверте — он сам отсчитывал, чтобы хватило на неделю в любом городе. Сумка полная. Кэссиди не взяла её. Леон закрывает молнию. Медленно поднимается. Она уходила без ничего. Без денег, без воды, без документов. Просто схватила сына и… Рук всего две. Мысль приходит внезапно, и Леон чувствует, как внутри что-то обрывается. Он представляет: Стивен на одной руке, Ада мечется под ногами, а в дверь уже ломятся. Сумка стоит в углу — до неё три шага. Но три шага — это три секунды, которых нет. Или есть, но в голове одна мысль: вытащить их. Она выбрала Стивена. И собаку. А сумку — нет. Потому что рук всего две. Леон сглатывает. Отворачивается. Он оглядывается. В углу гостиной, там, где перевёрнутый диван, на полу тёмные пятна. Кровь. Крупные капли — не брызги, не лужа. Такие оставляет тот, кто истекает стоя, а не тот, кто упал. Леон подходит ближе. В свете лампы видно, что кровь чужеродная, не впиталась в щели между досками — её собрали, но следы остались. Криминалисты уже отметили. Не Кэссиди. Мысль приходит быстро, холодно, без паники. Если бы Кэссиди была ранена, она бы сказала Ингрид. Она позвонила — и ни слова о том, что её задело. Значит, это кровь того, кто вломился. Или того, кто защищал. У ног Леона — едва заметные отпечатки. Маленькие, с чёткими подушечками. Собачьи лапы. Следы ведут от двери к дивану, от дивана к выходу. Ада была здесь. Ада выбежала вместе с ними. Значит, Кэссиди не одна. Даже если кажется, что одна. Леон распрямляется. Оборачивается к двери. Квартира не даст ему больше ничего. Кэссиди не оставила записок, не выключила телефон, избавилась от него, не стучалась к соседям. ДСО уже обыскали всё — если бы были зацепки, Ингрид сказала бы. Но она сказала другое: «Я не спросила, где она». И добавила, что сама не знает. Старший следователь Кеннеди выходит на лестничную клетку. Спускается по ступеням, перешагивая через две, чувствуя, как ноют мышцы после операции, как давит в висках усталость. У подъезда его окликает дежурный агент: — Мистер Кеннеди, вам нужно куда-то? — Нет, — отвечает Леон. — Я не останусь тут. Но вы должны проверить все ещё раз и не уходить, пока не поступит приказ. Под непонимающим взглядом агента Леон садится за руль. Заводит двигатель. Не выезжает сразу — смотрит на свои руки, лежащие на руле. Дрожь прошла. Теперь внутри только тишина. Такая, какая бывает перед самым сложным выбором. Куда она могла пойти? В церковь — это дало ей кров на час, но не больше. В больницу — за смесью, за помощью. В приют. В аптеку. Слишком много вариантов. Слишком много мест в большом городе, чтобы искать вслепую. Кэссиди не дура. Она не побежит куда попало. Она будет искать место, где можно спрятаться, где есть люди, но нет проверок, где никто не спросит документы. Ингрид сказала ей то же самое — больницы, аптеки, благотворительные пункты. Она будет двигаться, не задерживаться. Может, ночевать в подъездах. Просить помощь у незнакомых людей. У неё Стивен на руках. Без смеси. Без воды. Без возможности поспать не на её руках. Стивен. Мысль о сыне заставляет Леона сжать руль так, что костяшки белеют. Он дышит. Медленно, глубоко, так, как учили много лет назад, когда казалось, что хуже уже не будет. Тогда он ошибался. Есть одно место. Не в этом городе. То, где они провели первую ночь, а потом ещё много ночей вместе. Где она забеременела. Где жила до того, как Крис перевёз её сюда — ради безопасности, потому что появилась угроза, а Леон был на задании и не мог защитить её сам. Пришлось переехать почти перед родами. Кэссиди собрала вещи сына, заперла дверь и уехала. Не оглядываясь. Потому что доверяла ему. А теперь Леон стоит на пустой парковке и думает: вернулась ли она туда? Это нелогично. Это опасно. Если Вескер вычислил их новую квартиру, старый адрес — первое, что он проверит. Но Кэссиди сейчас не думает логически. Она думает о выживании. О том, где можно спрятаться. О том, куда пойти, когда больше некуда. И это место — единственное, где она когда-то чувствовала себя в безопасности. До него. До всего. Она могла пойти в свою старую квартиру. Потому что у неё больше ничего нет. Леон включает передачу. В зеркале заднего вида остаётся чужой дом, опечатанный подъезд, чужой город. Он едет туда, где всё начиналось. Где они были счастливы, когда счастье ещё не приходилось защищать с пистолетом в руке. Он не знает, найдёт ли их там. Но знает, что должен попробовать. Ключ входит в замок с сухим щелчком. Леон замирает на секунду — привычка, въевшаяся глубже, чем любая память о доме. Прислушивается. Тишина. Он толкает дверь. Квартира встречает его запахом пыли. Шторы задёрнуты, но уличный свет пробивается сквозь щели, выхватывая из темноты очертания знакомых вещей. Диван, на котором они впервые уснули вместе. Стол, где Кэс завтракала, пока он оттирал с рук масло для смазки дверного замка. Полка с книгами — среди них та самая, «Будущая мама», которую он заметил в первый раз, но так и спросил, беременна ли она. Но спросил после, а Кэссиди ему едва в лицо не рассмеялась. Сказала, что просто готовилась, изучала теорию. Каждый шаг звучит глухо — на полу больше нет ковра, Кэс разрешила соседу внести часть оставшихся вещей, чтобы не пропали в забвении. Зайдя в спальню, Леон останавливается, сделав всего шаг. Кроватка стоит у стены. Голубая. Та самая, которую он собирал ночью, сбивая пальцы и перечитывая инструкцию пять раз, потому что боялся сделать неправильно. Кэс тогда уснула на диване, а он закончил под утро и смотрел на пустую кроватку, пытаясь представить, как в ней будет лежать их ребёнок. Теперь кроватка пуста. Стивен ни разу в ней не спал. Они переехали до его рождения, и эту кроватку — небесного цвета, с чуть перекошенным бортиком, который Леон так и не научился регулировать — оставили здесь. Как ненужную. Как прошлое, которое не влезло в новую жизнь. Подойдя к ней ближе, Леон проводит рукой по деревянной спинке. Пальцы нащупывают царапину — он помнит её. Молоток соскользнул, когда будущий папа забивал штифт, и Кэс сказала: «Ничего, это будет первая боевая отметина. Вот когда у неё прорежутся зубки, тогда отметин станет больше». Он тогда подумал, что это смешно. Сейчас не смешно. Приходится обернуться, ведь в квартире Леон все же не один. В углу, у окна, стоит Ада Вонг. Она не прячется. Не делает вид, что её здесь нет. Просто стоит, прислонившись плечом к стене, и смотрит на Леона. Свет из-за штор падает на её лицо, делая черты резче. Леон не дёргается. Не тянется к оружию — его всё равно нет. Оставил в машине. Старая привычка: в этот дом он входил всегда безоружным. Но его пальцы сжимаются в кулаки, и он чувствует, как напряжение поднимается от позвоночника к шее. — Ты, — голос низкий, чужой. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — Ждала тебя, — спокойно отвечает Ада. — Знала, что придёшь. — А где моя семья ты знаешь? Она смотрит на него секунду, другую. В её глазах нет насмешки. Только что-то неуловимое — может быть, осторожность. — Твоя жена куда более способная, чем ты себе представляешь. — Из-за тебя Кэссиди провела ночь на улице с двухмесячным ребёнком на руках. Без еды. Без денег. С наёмниками на хвосте. Потому что ты продала чёртов янтарь вместо того, чтобы сдать его властям, как сделал бы любой человек с совестью. Ада не отступает. Её лицо остаётся непроницаемым. — Если бы я сдала его властям, он всё равно оказался бы у Вескера. Ты знаешь, как это работает. — А если бы ты не крала его вообще?! — Леон повышает голос. В пустой квартире он звучит неестественно громко. — Если бы не влезла в эту операцию, как влезаешь всегда, потому что тебе наплевать, кто заплатит? — Мне не наплевать. — Нет? — Он останавливается в шаге от неё. — Тогда скажи мне. Что было в ту ночь? Когда они вломились в мой дом. Когда Кэссиди бежала с ребёнком на руках, а ты была там. Что случилось? Ада молчит. — Я спрашиваю, — голос Леона становится тише, но от этого только страшнее. — Где ты видела её в последний раз? — В машине, — наконец говорит Ада. — Мы попали в засаду. Я вышла разобраться с преследователями. Когда вернулась — её не было. Она ушла сама. — И ты её бросила. — Я искала. — В голосе Ады впервые появляется что-то, похожее на эмоцию. — Объехала кварталы в округе. Её нигде не было. Она решила, что справится сама. — И справится? — Леон сжимает челюсть. — Потому что ты привела наёмников в мой дом. — Я не приводила. Они уже шли за тобой. — Но ты дала им повод! — Леон почти кричит. — Ты продала янтарь, они остались ни с чем, и Вескер решил, что он у меня. Моя семья платит своей безопасностью за твою сделку, Ада. В ответ она лишь смотрит на него. Долго. Молча. — Что ты хочешь услышать? Что я виновата? Виновата. Что я могла сделать иначе? Могла. Но что сделано, то сделано. Потому что я не привыкла отказываться от того, что может пригодиться. Думать, что Ада Вонг изменит себя ради кого-то — верх безрассудства. На такое Леон больше пойти не может. Хотя в нём никогда не было много этой веры, но крошечная надежда сохранялась непозволительно долго. — Ты пришла не за этим, — говорит он. — Зачем тогда? Ада выдерживает паузу. Потом достаёт из кармана короткошёрстного щенка. Белого. Сонного. Того самого, который пропал вместе с Кэссиди. — Она оставила её в машине, — говорит Ада. — Когда уходила. Я… нашла её на заднем сиденье. Какое-то время Леон смотрит на собаку, затем на Аду. Берёт щенка из её рук — осторожно, как будто это не живое существо, а бомба, которая может взорваться в любую секунду. — Ты могла прийти раньше, — рассуждает он. — Не могла. — Или позвонить. — У меня не было номера. — У тебя всегда есть номер. Ты просто не хотела. Ада не отвечает. Леон прижимает собаку к груди, чувствует, как бьётся маленькое сердце. Как она вздрагивает во сне. — Она ранена. — А ты даже не лечила её, — продолжает Леон. — Просто принесла обратно, как будто ничего не случилось. — Я не ветеринар. — Конечно. Ты никогда ничего не делаешь просто так. — Ей стоило сменить имя. Но она не сделала этого. — Потому что для Кэссиди это не имело смысла, — спокойно признается Леон. — Для меня теперь тоже. Это давно уже наша собака, так что не удивительно, что ты её не лечила. Хорошо, что не оставила на улице. Лицо Ады не меняется, но что-то в глазах — едва заметное, почти неуловимое — говорит, что слова её задели. — Янтаря у тебя нет, — говорит она, направляясь к выходу. — Я сказала Вескеру правду. Но он не поверил. Он считает, что ты забрал его, чтобы сдать властям. Или оставить себе. Ему всё равно. Ему нужно найти янтарь. И он не остановится. — И что ты предлагаешь? Ада оборачивается в дверях. — Не доверяй никому. Даже тем, кто кажется безопасным. Она уходит. Бесшумно, как всегда. А Леон остаётся в пустой квартире с собакой на руках. Он смотрит на щенка. Та же белая шерсть, те же тёмные глаза. Тот же ошейник с именем, которое Кэс не стала менять, потому что хозяин никогда бы и не нашёлся. — Может, ты возьмёшь их след? — голос Леона глухой. Он не верит в это. Но что ещё ему остаётся? От голоса хозяина собака просыпается, поднимает морду, нюхает воздух. Виляет хвостом — слабо, неуверенно, но виляет. А затем тычется носом Леону в ладонь и дремлет снова.