Часть 4

Скрип ступеней под ботинками режет тишину подъезда, пахнущего сырой штукатуркой. Леон заставляет себя дышать ровнее, хотя в ушах пульсирует кровь. Лампочка под потолком мертва, и только косой свет уличного фонаря через грязное окно площадки выхватывает из темноты облупившиеся номера квартир. Он не уверен, кого встретит за этой дверью — Кэссиди, которая смеялась над его дурацкими шутками, или ту, что научилась целиться из его же пистолета. Единственное, что важно: встретить её. На очередном адресе. Тихий плач Стивена разрезает темноту коридора. Не истерика — сдавленные всхлипы, будто малыш пытается не мешать взрослым. Леон замирает, рука непроизвольно тянется к пистолету, но застывает в воздухе. Костяшки пальцев касаются холодной стали, но не сжимают рукоять. Он слушает. И узнаёт этот плач. Дверь заперта, но замок не сложный. Ручка поддаётся без звука, и мужчина приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы увидеть комнату через щель. В полумраке Кэссиди сидит на продавленном диване, обитом вытертым вельветом в цветочек, лицом ко входу. Пистолет лежит на тумбочке в полуметре — ошибка новичка, но кто станет её судить? На кровати лежит Стивен, укутанный в одеяла, похож на маленький кокон. В комнате душно, пахнет детской присыпкой и страхом. Леон делает шаг. Пол предательски стонет. Встревоженая Кэссиди реагирует за доли секунды — пистолет уже в руках, дуло смотрит точно в грудь спецагента Кеннеди. Руки не дрожат, но в её глазах не просто усталость. Там война, в которой нет победителей. — Семь букв, — её голос хриплый, будто ржавый гвоздь по стеклу. В первую очередь Леон медленно поднимает ладони, показывая, что пуст. Взгляд скользит по её пальцам — они побелели на рукояти. Это плохо. Если начнёт стрелять, отдача с непривычки повредит ей запястье. — Мои по-прежнему «люблю тебя». А твои? Тишина. Потом — резкий выдох, похожий на всхлип. Пистолет опускается, но напряжение не спадает — оно просто меняет форму. Осторожно, как к раненому зверю, Леон подходит ближе. Кэс не отводит взгляда, но позволяет ему забрать «Матильду». Их пальцы соприкасаются на мгновение — её ледяные, его горячие от прилива адреналина. Мужчина проверяет обойму — автоматизм, с которым он не расстался бы, даже если б вышел на пенсию. Ствол чистый, но рукоять в царапинах: Кэссиди сжимала его слишком сильно. Что хуже — не хватает патронов. — Ты хоть оставила пару пуль на чёрный день? Или планировала пугать грозным взглядом? Кэссиди хмурится, но уголок её губ дёргается — едва заметно, но он это видит. — У меня была одна обойма, так что... — Она проводит ладонью по лицу. — Ада… Я потеряла её. — Не беспокойся об этом. — Леон прячет оружие за пояс, специально медленно. — Она живая. Ждёт нас в машине. Быстро кивнув, Кэс поднимает Стивена. Движения резкие, но руки вокруг сына становятся мягче — словно тело помнит то, что разум уже забыл. Стивен, почувствовав знакомый запах, затихает, уткнувшись носом в её ключицу. Конечно Леон идёт первым по тёмному коридору, придерживая жену за локоть над самой пропастью лестничного пролёта. Не потому что не доверяет — потому что знает: ей нужно видеть его спину перед собой. Чтобы знать, что пулю, прилетевшую из темноты, встретит он. Кэссиди следует в двух шагах, прижимая Стивена так, будто пытается вдохнуть в него часть своего тепла. На улице моросит дождь. Район не из благополучных — облезлые фасады с выбитыми окнами, граффити, обещающие скорую смерть любому, кто зашёл не в тот квартал. Леон сканирует пространство поверх головы жены, пока они идут к машине. Шаги гулко отдаются в пустом переулке, эхо мечется между стен, как запертая птица. Он открывает заднюю дверь, наклоняется, чтобы смахнуть с сиденья скомканную упаковку от фастфуда и пустую бутылку из-под воды — наследие его многодневной гонки. Не обращая на такие мелочи внимания, Кэссиди садится, и пружины старого седана жалобно скрипят под их общим весом. Леон тянется поправить ремень безопасности — и Кэссиди вздрагивает. Так сильно, что Стивен хнычет во сне. Её плечо дёргается, вжимаясь в спинку кресла, подальше от его рук. — Прости, — Леон замирает с вытянутой рукой. Он смотрит на свою ладонь — мозолистую, в мелких шрамах, слишком большую для такого простого жеста. — Это не из-за тебя. Она отворачивается к окну. Леон выдыхает и мягко защёлкивает ремень, стараясь больше не касаться её даже тканью куртки. В машине Ада бьётся в истерике, царапая когтями обивку сиденья и повизгивая. Когда Кэссиди садится, щенок сразу зарывается мордой в её колени, дрожа всем телом. Кэссиди кладёт ладонь на тёплый собачий бок, и Ада затихает, только скулит тихонько, жалуясь на пережитый страх. Тишину нарушает старое радио, наконец поймавшего станцию. Леон глушит приёмник, выдернув провод. Ему нужно слышать ровное дыхание Кэссиди, когда она наконец уснёт, сопение Стивена и поскуливание Ады. Даже щенок прошёл через ад. — Тебе придётся заплатить за это, как за новое, — замечает Кэссиди, кивая на вырванный провод. Взгляд её скользит по профилю мужа и утыкается в лобовое стекло, где расплываются первые огни засыпающего города. — Я выбираю слушать то, как ты дышишь. Дорога выдается долгой. Город за окнами сереет, перетекает в пригород. Мелькают ржавые билборды и бесконечные ряды складов. И когда до выезда остаются считанные минуты, Кэссиди говорит: — Нам надо остановиться. Передохнуть. — Слишком опасно, — отрезает Леон, не глядя. Его взгляд прикован к зеркалу заднего вида и полупустой трассе. — Тебе надо поспать. — Я не устал. — Это ложь. — Её голос оказывается твёрже, чем он ожидал. — Как давно ты спал, Леон? Он молчит. Сутки? Двое? Задание президента, потом пустой дом с разбитой дверью, потом поиски — адрес за адресом, зацепка за зацепкой. Леон перестал считать где-то время с того момента, как нашёл в спальне гильзу своего же калибра. — Ты не можешь вести машину в таком состоянии, — Кэссиди говорит спокойно, по-деловому. — А мне нужно покормить сына и самой поспать. Давай остановимся в отеле, пока ещё не выехали из города. Не хочу мотель. Там слишком грязно. Обдумав варианты, а также оценив своё состояние, Леон берёт паузу. Потом медленно выдыхает. — Есть одна квартира. Недалеко отсюда, в сторону от трассы. — Ещё пауза. — Приятель из отряда. Вечно в командировках, просил присмотреть. Спецагент Кеннеди не говорит, что приятель погиб около трех месяцев назад в Южной Америке. Что он сам закрыл ему глаза. Что квартира теперь ничья — и это знание тяжелее любого оружия. Пока близкие не найдутся — за эту квартиру ответственность несёт только Леон. Исполняет последнюю просьбу. Они сворачивают к круглосуточному супермаркету на окраине — островку мёртвого неонового света посреди спящих кварталов. Леон паркуется у самого входа, под камерой, и глушит двигатель. — Я быстро, — бросает он, отстёгивая ремень. — Я с тобой, — Кэссиди уже открывает дверь. — Ты купишь не ту смесь. Стивену нужна гипоаллергенная, с зелёной крышкой. Мужчина не спорит. Они идут по пустым рядам, залитым безжалостным белым светом люминесцентных ламп. Кэссиди катит тележку, в которой на детском сиденье устроилась Ада — щенок с любопытством вертит головой, успокоенная присутствием хозяйки. Леон движется чуть впереди, сканируя проходы, отмечая выходы, оценивая редких покупателей. Его рука то и дело тянется к поясу, где спрятана «Матильда», и опускается обратно. В отделе детского питания Кэссиди надолго замирает перед полкой. Её пальцы скользят по рядам банок, и Леон видит, как она украдкой проверяет ценники. Привычка последних дней. — Бери всё, что нужно, — говорит он тихо, останавливаясь у неё за спиной. — И себе тоже. Нормальную еду, никакого вяленного мяса. Обернувшись, Кэс встречается с ним взглядом. В её глазах мелькает что-то похожее на благодарность, но она тут же гасит это, отворачиваясь к полке. — Тогда ты берёшь нормальный кофе и хороший сэндвич в упаковке. Ты выглядишь так, будто неделю питался гамбургерами. — В гамбургере тоже есть салат, — поправляет Леон, и впервые за ночь в его голосе проскальзывает что-то похожее на улыбку. Они возвращаются к машине с двумя пакетами. Смесь с зелёной крышкой, вода, сэндвичи, небольшая банка хорошего кофе, бананы и упаковка собачьего корма. Леон загружает покупки в багажник, а Кэссиди устраивается на заднем сиденье рядом со Стивеном. Прежде чем тронуться, он протягивает ей сэндвич. — Поешь. Тебе нужны силы. Неохотно Кэссиди берёт еду. Но когда Леон смотрит в зеркало заднего вида, видит, как она откусывает первый кусок — медленно, словно заставляя себя. Он отворачивается и выруливает на пустую трассу. Лучше уж в объезд. Машина сворачивает во дворы старого кирпичного дома через минут двадцать. Район тоже тихий, но куда более приличный. Такие дома строили в шестидесятые — добротные, с широкими подоконниками и толстыми стенами, но теперь фасад облупился, а в палисаднике на крыше буйно разросся чертополох. Леон паркуется так, чтобы капот смотрел на выезд — привычка, въевшаяся в подкорку. Он выходит первым, под ногами хрустит мелкий гравий дорожки и сухие стебли травы, пробившейся сквозь трещины в асфальте. Открывает дверь для Кэссиди, протягивает руку. Она секунду колеблется, прежде чем опереться. Её холодные пальцы скользят по его запястью, и Леон чувствует, как подушечки её пальцев чуть царапают его кожу загрубевшими краями. Следы жизни в бегах. Приходится взламывать дверь. Получилось за тридцать секунд — отмычкой из набора, который всегда лежит в подкладке куртки. Тихий щелчок замка тонет в гуле старого холодильника за стеной. Кэссиди смотрит с порога, прижимая Стивена к груди. Свет в прихожей не загорается — лампочка перегорела, и только прямоугольник света из окна кухни выхватывает из мрака очертания вешалки и стопку нераспечатанных газет на полу у двери. — А ты точно был копом? — в её голосе проскальзывает тень прежней насмешки. — Секретные программы, — Леон дёргает плечом, пропуская жену внутрь и закрывая дверь на все замки. — Забудь. Квартира встречает запахом пыли и пустоты. Леон первым делом проходит в гостиную, раздвигает плотные шторы ровно на ладонь — проверить путь отхода через пожарную лестницу. В свете уличных фонарей видно: комната довольно чистая. Серая «стенка» с пыльными стеклянными дверцами, диван, накрытый пледом, журнальный столик. На нём, как память, кружка с засохшим кофейным осадком. Холостяцкое убежище человека, который никогда не бывает дома. Но есть вода, есть чистое бельё в шкафу — Леон сам закинул сюда пару недель назад, когда заезжал проверить счета. Холодильник, хвала небесам, работает, и в морозилке нашлась замороженная пицца. Сидя на краю скрипучей тахты, склонив голову так, что волосы падают на лицо, скрывая выражение глаз, Кэс кормит сына. Стивен причмокивает, довольно посапывая, и этот звук — самый мирный за последние дни. Леон греет пиццу в духовке, чувствуя себя чужим в собственной жизни. Пластинка сыра плавится, пузырится, наполняя пустую кухню искусственным запахом еды. Кровать в доме все же имеется. Что уже победа. И шанс на хороший, здоровый сон. Широкая, слишком большая. Между ними — крошечный островок тепла: Стивен спит, уткнувшись пухлой щекой в мамину руку. Леон лежит на спине, одна рука закинута за голову, другая осторожно касается ножки малыша — просто чтобы чувствовать его. Кожа младенца под его огрубевшими пальцами кажется шёлковой, почти невесомой. Ада свернулась у ног Стивена, беспечно подрагивая лапами во сне — будто догоняет кролика в своих сладких снах. Тишину решает нарушить Леон. Потому что знает: Кэссиди тоже не спит. По её дыханию знает — слишком ровное, слишком контролируемое для сна. — Я приезжал на твою старую квартиру. Она поворачивает голову. В темноте видно, как карие глаза сужаются, вбирая скудный свет с улицы. — Вот суки. — Выдыхает Кэс сквозь зубы. — Всё спиздили? — Нет. Там были все твои вещи, —Леон сжимает край одеяла, — но не было тебя. Не было нашего сына. Пустота там… Пронизывала стены. Ощущение было странным: вещи на месте, прошло не так много времени, но пустота была оглушительной. Пронизывающей, добирающейся до нутра. Леон смотрит в потолок, но чувствует её взгляд — острый, изучающий. Она словно решает, стоит ли тратить силы на этот разговор. — Кольцо и серьги, — вдруг говорит Кэссиди. Голос ровный, почти безразличный — слишком ровный. — Я сдала их в ломбард. На углу Восьмой и Мейн. Выручила достаточно, чтобы снять ту квартиру на две недели. Помедлив, мужчина поворачивает голову, встречается с женой взглядом. — Знаю. Пытался их выкупить, но мне не позволили. Не знаю, что ты им сказала, но стоило мне обронить, что я твой муж, меня едва не пинками выгнали. — Слезливая история, плачущий младенец на руках — и вот они уже доплачивают мне выше скупочной стоимости просто ради того, чтобы я смогла доехать до Аризоны к матери, убегая от мужа-тирана. В глазах напротив Леон боится увидеть тот же взгляд, который смотрел из зеркала после Раккун-Сити — взгляд, ищущий виноватого. Конкретного человека, что понесёт ответственность за случившееся. Осторожно Кэс переворачивается на бок. Протягивает руку через спящего Стивена, не задевая его — безупречно точно. Находит запястье Леона, сжимает покрепче. Её пальцы уже теплее, чем в машине. — Это жутко бесит, — говорит она чётко, без колебаний. — Амбрелла — полные уроды. В ответ Леон также поворачивает к ней лицо, оставаясь в сантиметре от сына. Их дыхание смешивается над спящим малышом, тёплое и немного прерывистое. Кэссиди пропускает смешок — короткий, почти беззвучный. Но он слышит. — Я… — она обрывает фразу, поправляет одеяло вокруг Стивена. — Сегодня, когда ты вошёл… — Знаю. Ты хотела меня пристрелить. — Нет, не знаешь. — Её пальцы дрожат, когда она касается спящего сына костяшками. — Я на секунду подумала, что это не ты. Что это кто-то в твоём лице. — Надеюсь, тот парень в моём лице хотя бы был симпатягой? — Леон улыбается краем губ — привычная маска, которая теперь не обманывает никого. — Он был ужасный. — Кэс проводит пальцем по его скуле. Подушечка касается колючей щетины, и она чувствует, как напрягается под её пальцем его челюсть. — Они ответят за это? — Однажды. — Леон накрывает её ладонь своей, прижимая к своей щеке. — Обещаю. Тишина. Долгая, тёплая, почти целительная. Кэссиди убирает руку не резко, но давая понять, что момент близости исчерпан. Леон не пытается её удерживать. Теперь в потолок смотрит Кэс. Леон тоже. Их плечи почти соприкасаются, разделённые спящим сыном, но воздух между ними снова становится прохладнее. А может, на город просто опустилась ночь, и старая кирпичная кладка начала отдавать накопленное за день тепло. — Бедную Аду тот ублюдок откинул ногой с такой силой, что она влетела в диван, — говорит Кэссиди вдруг. Её голос звучит глухо, словно из-под толщи воды. Она тянется к собаке, спящей в ногах, и гладит её по тёплой шерсти. Ада дёргает лапой во сне, но не просыпается. — Я думала, она сломала себе что-то. Скулила так, что у меня сердце разрывалось. В темноте кадык Леона дёргается. Слова застряли в горле. — Она была вялой и тревожной, когда я её забрал, — говорит он медленно, взвешивая каждое слово. — Завёз к круглосуточному ветеринару по дороге. Ушиб мягких тканей, переломов нет. Нужен покой и хорошая еда. Она в порядке, Кэс. Услышав хорошие новости, Кэссиди выдыхает — длинно, с присвистом, словно держала этот вопрос в себе весь вечер. Её рука замирает на собачьем боку, чувствуя, как тот мерно вздымается. — Хорошо. — Пауза. — Спасибо, что нашёл ее. Тишина сгущается. Леон чувствует, как каждое слово, которое он должен сказать, камнем лежит на груди. Он знает — сейчас или никогда. Потом будет хуже. — Ада была там, — говорит он. Не потому что хочет это обсуждать. Потому что она должна знать. — В твоей старой квартире. Она отдала мне нашу собаку. Вдруг Кэссиди замирает. Потом медленно поворачивается к нему. В её глазах — не просто ревность. Это страх. Предательство. Она не кричит. Голос сдержан, холоден: — После всего этого, она до сих пор жива? — Конечно жива. — То есть мы, с твоим сыном, бежим от людей Вескера. А ты… Ты нашёл её. — Голос начинает ломаться, но Кэс давит дрожь. — Зачем, Леон? Почему она была там вообще? Мужчина не ожидал, что это станет триггером. Сознательно так уж точно. Леон не защищается, но взгляд становится острым, как у загнанного зверя. — Я не искал её. Я искал тебя. — Голос хрипнет, слова выходят рублеными, тяжёлыми. — Она просто была там. Я этого не знал заранее. Вдох оказывается настолько глубоким, что рёбра Кэс ноют. Но именно это даёт мгновения, прежде чем сказать что-то очень грубое. — Если бы я знал, где ты — я бы никогда туда не пошёл, — опережает её Леон. — Но ты нашёл её. Первой. Как всегда. — Это так важно для тебя? То, что она жива? Тише, почти шепотом, который страшнее любого крика, Кэс продолжает: — Мы с твоим сыном… Мы когда-нибудь будем для тебя важнее, чем она? — Ты думаешь, я пошёл к ней, зная, что вы в опасности?! — Голос мужчины надламливается. — Я чуть не сошёл с ума, пока вас искал. — И первой ты встретил ту, что виновна в нарушении нашей со Стивеном безопасности. И ничего с этим не сделал. Вот, как это выглядит. Я не хочу, чтобы ты винил себя за свою работу, но с тем, кто действительно виноват, даже если мы с твоим сыном в опасности, ты ничего не сделал. Потому что это Ада Вонг. От беспочвенных обвинений в свой адрес Леон тяжело дышит. Слова повисают в воздухе. — Но это ничего не меняет. Потому что ты — моя семья. Он — моя семья. Вы — всё, что у меня есть. От этих слов Кэссиди закрывает глаза. Её ресницы влажные, и в полосе лунного света это заметно. Леон видит, как по её щеке скатывается капля — медленно, неохотно, будто даже её слёзы устали. Она отворачивается к стене, ничего больше не говоря. Где-то наверху сосед переставляет что-то тяжёлое, и звук глухо прокатывается по перекрытиям. За окном проезжает одинокая машина, свет фар скользит по потолку и исчезает. Дыхание Кэссиди становится глубже, ровнее. Сначала Леон думает — притворяется. Потом слышит, как она начинает дышать ртом, чуть приоткрыв губы. Так Кэс дышит только во сне. Леон смотрит на её спину — напряжённую даже в покое, с острыми лопатками, проступающими под футболкой. Он осторожно, почти не дыша, накрывает жену одеялом, которое сползло к поясу. Его пальцы замирают в сантиметре от женского плеча — он не решается коснуться. Боится, что даже это лёгкое прикосновение она воспримет как вторжение. Она уснула. Без сил. Без прощения. Без ответа. Повернувшись на спину, Леон смотрит в потолок, где тени от ветвей за окном рисуют причудливые узоры. В висках всё ещё стучит кровь — последствия адреналина, который так и не нашёл выхода. Мужчина лежит неподвижно. Его рука покоится на одеяле между ними — раскрытая ладонь, пальцы чуть согнуты, будто он всё ещё держит что-то невидимое. Сон подкрадывается незаметно. Сначала Леон просто моргает медленнее. Потом веки становятся свинцовыми. Он борется — по привычке, въевшейся в подкорку за годы оперативной работы. Но тело берёт своё. Леон проваливается в сон. Без сновидений, без ощущения времени. Только тепло. Тепло от того, что она рядом. Что Стивен рядом. Что Ада у их ног. За окном медленно гасят последние огни в окнах спящего района.