Часть 5

Тишина пробуждает Леона. Он резко дёргается, от чего распахивает глаза. Не от звука — от его отсутствия, вязкого и неестественного, как вакуум перед взрывом. За окном, где обычно заливаются трескотней сверчки, стоит глухая, мёртвая тишина. Сосед сверху, чей храп стал ночным ориентиром, молчит. В подъезде не скрипят ступеньки — но всё нутро Леона, каждая клетка тела, прошедшего через ад, кричит: за дверью кто-то есть. Он чувствует это спиной, затылком, даже кончиками пальцев, которые уже сжимают холодную рукоять пистолета под подушкой. Мужчина лежит неподвижно, глядя в серый от уличного фонаря потолок, по которому ползет тонкая трещина — он замечает её сразу, как входит, и теперь машинально скользит по ней взглядом, пока мозг просчитывает варианты. — Кэс, — шепчет он, едва шевеля губами. Она спит тяжело, провалившись в глубокий сон без сновидений. Стивен прижимается к её боку, уткнувшись носом в материнское тепло. Ада свернулась калачиком в ногах малыша, но даже во сне её уши подрагивают — собака тоже что-то чувствует. — Кэссиди. Она вздыхает, но глаз не открывает. Леон касается её плеча — мягко, но с той настойчивостью, которая не терпит возражений. Тепло женской кожи под его пальцами кажется почти невыносимым на контрасте с холодом, ползущим от двери. — Вставай. Тихо. Глаза Кэс распахиваются мгновенно. Без сонной поволоки, без растерянности — взгляд становится острым и сфокусированным, как лезвие. Она научилась просыпаться так с тех пор, как родился Стивен; материнство сделало её сон чутким в девяти случаев из десяти. — Что? — одними губами спрашивает она, уже садясь в постели. — Внизу гости. И, кажется, не одни. Она не задаёт лишних вопросов. Садится, бесшумно спуская ноги на холодный пол. Стивен возится, почувствовав движение, и Кэс машинально прижимает ладонь к его спинке — жест, отточенный бессонными ночами, успокаивающий и для неё самой. Второй рукой она нащупывает на полу заранее собранную сумку — та стоит у кровати с тех пор, как они начали жить в этом бегстве. Кэс быстро и осторожно укладывает туда ещё сонную Аду поверх вещей. Пёс не сопротивляется, только поднимает голову и смотрит на хозяйку умными, всё понимающими глазами. Молнию она оставляет приоткрытой, чтобы Ада могла дышать. Каждое движение отточено, пугающе эффективно в своей тишине — как будто они репетировали это сотни раз. — Пожарная лестница, — Леон уже натягивает джинсы, не застёгивая ремень, чтобы не греметь пряжкой. — Идем на крышу. Кэс кивает. Она накидывает свою тёплую рубашку поверх футболки, не застёгивая, и запахивает её так, что ткань укрывает Стивена, согревая его теплом материнского тела. Малыш возится, но не просыпается — его дыхание остаётся ровным. Двигаясь бесшумно, Леон тем временем скользит к окну, как тень. Он раздвигает шторы на дюйм — ровно столько, чтобы видеть двор, но не быть замеченным. Внизу — ни души. Фонарь мигает, заливая асфальт дрожащим оранжевым светом. Мусорный бак у стены, чья-то забытая детская игрушка в луже, старый «Форд» с приспущенным колесом. Ничего подозрительного. Это хорошо. Это не наёмники, кто-то ещё. Плохо другое: шаги в подъезде стихают прямо у их двери. Едва слышное, профессиональное шуршание у замочной скважины — так работают не грабители-любители, а люди, которые знают, что делают. Металл тихо скребётся о металл, и этот звук страшнее любого крика. — Пора, — кивает он, пятясь от двери и прикрывая собой жену. Его спина напряжена, мышцы готовы к рывку. Окно открывается с тихим скрипом, который в ночной тишине кажется оглушительным. Леон замирает на секунду, прислушиваясь. За дверью — тишина. Они тоже замерли. Игра в кошки-мышки началась. Пожарная лестница отзывается предательским скрипом под их ногами. Старое железо, покрытое ржавчиной и облупившейся краской, дрожит при каждом шаге. Кэс чувствует, как холод металла проникает сквозь тонкие подошвы легких тапочек. Лестница узкая, перила — скользкие от ночной влаги, и где-то внизу чернеет пропасть двора, от которой отделяют только хлипкие железные прутья. Леон снова пропускает Кэс вперёд — так она всегда остаётся в поле зрения, и он может прикрыть её спину. Но Леон смотрит не на жену, а мимо, сканируя пространство внизу и вверху, готовый в любую секунду выхватить пистолет. На крыше в лицо ударяет холодный ветер. Он пахнет мокрым асфальтом, старой жестью, птичьим помётом и чем-то ещё — сладковатым и гнилостным, как будто где-то рядом умирает что-то живое. Ветер путает волосы Кэс, лезет под незастёгнутую рубашку, заставляя ёжиться. Она прижимает Стивена крепче, чувствуя, как его маленькое сердечко бьётся рядом с её собственным — часто-часто, как у пойманной птички. Крыша завалена всяким хламом — сломанные антенны, куски рубероида, пустые бутылки, чей-то старый диван с выпотрошенными внутренностями. До соседнего здания метров пять. Между домами, над чёрной пропастью двора, переброшены две доски — наследие кого-то из прежних жильцов, возможно, таких же беглецов. Дерево потемнело от времени и влаги, кое-где виднеются трещины. Выглядят доски достаточно крепкими. Мужчина проверяет их, наступив сверху. — Иди, — командует он, доставая ключи от машины. — Уезжай с сыном. Если я не спущусь к вам через пару минут после того, как сядешь за руль... Просто уезжай. Не жди. Не возвращайся. Машина у пожарной лестницы, со стороны переулка. Леон суёт ключи ей в ладонь. Металл тёплый от его тела, и это тепло кажется Кэс последним, что связывает их с нормальной жизнью. Он резко разворачивается, сканируя взглядом выходы на крышу — вентиляционные шахты, люки, пожарные лестницы с других сторон. Обернувшись, Кэс смотрит на доски и замирает. Тело сковывает паралич. Ноги наливаются свинцом, отказываясь делать даже шаг вперёд. Руки сжимают Стивена так сильно, что он возится и тихонько хнычет — звук, от которого у неё сжимается сердце. Там, внизу, между домами, зияет пропасть. Она видит это боковым зрением — чёрную, бездонную, усеянную острыми краями гаражей и мусорных баков пропасть. Если упасть... Даже думать об этом невыносимо. Мысль о падении вызывает физическую тошноту, подкатывающую к горлу кислым комком. — Я не могу, — выдыхает Кэссиди с ужасом, и её голос дрожит, как натянутая струна. — Леон, я не могу. Я уроню его. Я смотрю вниз и... Я не могу не смотреть вниз. — Не уронишь, — голос Леона твёрдый, но не жёсткий. — Я не могу не смотреть вниз! — в её голосе звенит отчаяние, готовое перейти в истерику. — Мы должны идти вместе. Пожалуйста. Я не смогу одна. Я не справлюсь. Вместо ответа он шагает к ней и забирает Стивена одной рукой, а второй Леон передает пистолет — быстро и уверенно, будто проделывал это сотню раз. Малыш всхлипывает, утыкается отцу в грудь, чувствует знакомый запах и знакомое тепло, и тут же затихает. Его пальчики вцепляются в отцовскую футболку с такой силой, на какую способны только дети — будто он тоже всё понимает. Пистолет перешел в руки Кэссиди так же обыденно, как передают за ужином вилку. Металл тёплый от ладони мужа, и это тепло почему-то придаёт ей сил. Она сжимает рукоять, чувствуя вес оружия — тяжёлый, настоящий, смертоносный. — Теперь ты его не уронишь, — говорит Леон, и в его голосе нет места сомнению. — Иди первой. Не оглядывайся, пока не дойдёшь до края. Смотри только вперёд. На фонарь за той крышей. Видишь? Только на него. Она не может пошевелиться. «Уезжай, если я не приду». Что это значит? Что он собирается делать? Остаться здесь, на этой проклятой крыше, прикрывая их отход? Как им вообще перейти эту проклятую пропасть по гнилым доскам, оставленным бог пойми кем и бог пойми когда? Чтобы выйти из тупика, Леон кладёт тяжёлую, живую ладонь ей на поясницу. Кэс чувствует жар его пальцев даже через ткань рубашки и футболки — удивительно, как от человека может исходить столько тепла в такую холодную ночь. Его рука не дрожит, хотя по глазам она видит, как Леон напряжён. На его челюсти ходят желваками, а взгляд мечется между ней и дверью на крышу. — Я тебя держу. Ты не упадёшь. Я обещаю. Иди. Оставаться на открытом месте нельзя. Кэс делает первый шаг. Доска под ногой прогибается с тихим, угрожающим скрипом. Сердце ухает куда-то в пятки, а потом — ниже, в ту самую пропасть, над которой она сейчас стоит. В горле встаёт колючий ком, мешающий дышать. Ветер толкает в спину, будто пытаясь столкнуть, заставляя балансировать на грани. Кэс смотрит только вперёд, на тусклый фонарь за краем соседней крыши, и повторяет про себя как мантру: «Только не смотри вниз, только не смотри вниз, только не смотри вниз». Шаг. Доска скрипит, но выдерживает. Ветер треплет волосы, лезет в глаза, заставляя их слезиться. Ещё шаг. Где-то внизу, в глубине двора, лает собака — резко, надрывно, и тут же замолкает, будто её обрывают. Кэс вздрагивает, но не останавливается. Ноги двигаются сами, механически, как у заводной куклы. Третий шаг. Четвёртый. Пятый. Когда её нога касается твёрдой поверхности соседней крыши, она едва не падает — ноги подкашиваются, и Кэссиди приходится суматошно взмахнуть руками, чтобы удержать равновесие. Пистолет в руке качается, и она пугается, что случайно нажмёт на спуск. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбивается, перед глазами плывут цветные круги. Но она уже на другой стороне. А сзади, с той стороны, откуда они пришли, вдруг грохает дверь. — Там кто-то есть! — раздаётся удивлённый, громкий голос. Молодой, мужской, с акцентом, который она не может определить. Время замедляется. Кэс видит, как Леон делает быстрый шаг на доски, прижимая Стивена к груди обеими руками. Доска под его весом прогибается сильнее, издавая протяжный, жалобный стон. Он находится на середине пути, когда раздаётся выстрел. Звук оглушительный. В тишине ночи он звучит как гром среди ясного неба, эхом отражаясь от стен соседних домов и мечась в узком пространстве между ними. Вспышка на долю секунды освещает фигуру на той крыше — высокую, в тёмной одежде, с пистолетом в вытянутой руке. Пуля попадает Леону в плечо. Кэс слышит этот звук — влажный, чавкающий, страшный звук входящей в плоть пули. Леон шатается, его тело качается в сторону, к краю доски, над пропастью. Его лицо искажается от боли — рот открывается в беззвучном крике, глаза зажмуриваются. В следующую секунду раздаётся второй выстрел, что по-настоящему пугает Леона. Кэс не помнит, как подняла пистолет. Её тело действовало быстрее разума. Отдача ударила в запястье, заставляя руку дёрнуться вверх. Грохот выстрела оглушил её, запах пороха ударил в нос — резкий, химический, пугающий. Она выстрелила в сторону нападавших, целясь не столько в человека, сколько в пространство рядом с ним, заставляя его спрятаться за кирпичной кладкой вентиляционной шахты. — Сюда! — её крик срывается на визг. Она рвётся вперёд, обхватывает мужа и изо всех сил тянет на себя. Мышцы кричат от напряжения, но она тащит, тащит, тащит, пока они оба не оказываются на твёрдой поверхность крыши, за кирпичным укрытием. Стивен, зажатый между ними, заходится в плаче — громком, требовательном, полном детского ужаса. — Забери его, — выдыхает Леон, возвращая жене сына. Его голос хриплый, ломкий, чужой. — Быстро. — Ты ранен? — Кэс белеет как полотно, хотя вопрос глупый. Она видит кровь — тёмную, почти чёрную в ночном свете, расползающуюся по его футболке. Боль прожигает тело насквозь. Пуля внутри горит огнём — Леон чувствует её, чужеродный кусок металла в своей плоти, и каждая клетка тела кричит об этом. Он прижимается спиной к холодному кирпичу, пытаясь отдышаться, и прислушивается. Шаги стихают. Криков нет. Только ветер и плач Стивена. — Спускайся, быстро, — командует он, выглядывая из-за укрытия. Движение в плече отзывается новой вспышкой боли, перед глазами плывут чёрные точки. — Ты не можешь остаться здесь! Ты нам нужен. Пошли вместе. Я помогу тебе. — Хватит спорить, Кэссиди! — он почти рычит это, и в его глазах она видит гремучую смесь злости, вины и страха. Ровно та же смесь, что клокочет сейчас в её собственной груди. — А если нас ждут внизу? — настаивает она, не двигаясь к лестнице. Её голос дрожит, но взгляд упрямый. — Ты ранен, я с ребёнком на руках. Если нас встретят внизу — мы трупы. Оба. Слова бьют сильнее пули. Она права. Слишком права. Погоня резко стихла. Либо они зализывают раны, либо перегруппировываются, либо ждут их внизу. Даже если не наёмники, даже если их двое. Леон кивает, признавая поражение в этом коротком споре. Он тяжело делает шаг, опираясь на жену, и они вместе движутся к пожарной лестнице. Каждый шаг отдаётся в его плече новой вспышкой боли, но Леон идёт, стиснув зубы, прикрывая жену и сына своим телом. У машины их, к счастью, никто не ждёт. Переулок пуст, если не считать кота, метнувшегося в подворотню при их появлении. Кэссиди садится за руль, уложив Стивена в автокресло. Малыш всё ещё всхлипывает, но уже тише, успокаиваемый Адой, которая вылезает из сумки и теперь лежит рядом, положив морду ему на колени. Кэссиди никогда не думала, что будет вести машину ночью, с младенцем на заднем сиденье, собакой в ногах и мужем, который истекает кровью на пассажирском кресле. Никогда не думала, что её жизнь свернёт в этот кошмар. Но вот она здесь. Руки дрожат на руле. Фары выхватывают из темноты куски дороги, деревья, дорожные знаки. — Направо, — голос Леона ровный, но пугающе тихий. Слишком тихий. — Ты... — Направо, Кэс. Потом прямо два квартала и налево, к шоссе. Доверься мне. Она поворачивает. Шины шуршат по влажному асфальту. В зеркале заднего вида мелькают и исчезают огни города. Руки дрожат, но руль держат крепко — она вцепляется в него, как в спасательный круг. — Справа аптека, — говорит Леон через несколько минут. — Круглосуточная. Видишь вывеску? Остановись. — Нам нужно уезжать из города? Ты ранен! Кровь идёт. — Остановись, Кэссиди. Нужны бинты, антисептик, ибупрофен, пластырь и вода. Без этого мы далеко не уедем. Я не смогу вести машину с такой раной, а ты не сможешь вечно держаться без сна. Остановись. Она тормозит у аптеки, глушит двигатель и смотрит на мужа. Он бледный — неестественно, пугающе бледный, даже в тусклом свете уличного фонаря. На лбу выступает испарина, волосы прилипают к вискам. Глаза кажутся двумя чёрными провалами на белом лице. Но взгляд остаётся твёрдым — взгляд человека, который прошёл через ад и вернулся. — Я быстро, — обещает она, и её голос предательски дрожит. — Не умирай тут без меня. Слышишь? — Не дождёшься, — он пытается улыбнуться, но выходит лишь гримаса боли. В аптеке светло и пусто. Стерильный белый свет режет глаза, привыкшие к темноте. Пахнет лекарствами, спиртом и чем-то сладковатым — леденцами от кашля или детскими сиропами. Сонный фармацевт — женщина за пятьдесят, в очках, сползших на кончик носа, с усталыми глазами — поднимает голову от кроссворда. Кэс подходит к прилавку, стараясь держаться естественно, но тело предаёт её. Руки дрожат. Дыхание быстрое и поверхностное. Волосы растрёпаны, рубашка накинута кое-как. Она чувствует, что выглядит как человек, сбежавший из психушки или с места преступления. — Чем помочь? — фармацевт смотрит на неё поверх очков, и в её взгляде уже зарождается подозрение. — У меня ноготь врос, — Кэс говорит сбивчиво, на грани истерики, и это не игра. — Очень болит, сил нет терпеть. Нужны щипцы, ибупрофен... Крови будет много. — Вам стоит обратиться к хирургу, — фармацевт хмурится, переводя взгляд с её лица на машину за окном. — Такими вещами должен заниматься специалист. Сами вы только занесёте инфекцию. — У меня нет денег на хирурга! — Кэссиди плачет, не сдерживаясь. Слёзы текут по щекам, горячие и настоящие. — Муж не выдержал, повёз меня в больницу, но страховка закончилась неделю назад. Я не могу больше терпеть. Мне надо избавиться от этого сейчас, иначе я с ума сойду. Пожалуйста. Пожалуйста, помогите мне. Она говорит и говорит, захлёбываясь слезами, и в этом потоке столько настоящего отчаяния, что фармацевт дрогает. Женщина ещё раз смотрит в окно — на старую машину, в которой действительно кто-то сидит, откинувшись на спинку кресла, — и вздыхает. Она молчит несколько долгих секунд. Потом быстро, деловито собирает пакет. Кэс выхватывает пакет, бросает на прилавок смятые купюры — больше, чем нужно, — и выбегает, не дожидаясь сдачи. Колокольчик над дверью звякает, отрезая её от тепла и света аптеки, возвращая в холодную ночь. Она запрыгивает в машину, бросает пакет на заднее сиденье, рядом с Адой. Руки трясутся так, что она едва попадает ключом в замок зажигания. — Теперь поехали из города, — командует Леон, не открывая глаз. Его голос едва слышен. — По магистрали, пока не увидишь вывеску о выезде из штата. Не останавливайся, пока не пересечём границу. — Ты как? — она выруливает на дорогу, вдавив педаль газа сильнее, чем следовало. — Как огурчик, — врёт он и оборачивается к сыну, превозмогая боль. Стивен спит, утомлённый плачем, его личико мокрое от слёз, но дыхание — ровное. Ада лежит рядом, положив голову на автокресло, и смотрит на хозяина. Бессонные ночи и потеря крови дают о себе знать. Кэссиди видит, как Леон бледнеет с каждой минутой, как тяжелеют его веки, как голова начинает клониться на грудь. Её охватывает новая волна страха — холодного, липкого, парализующего. Она не может потерять его. Не сейчас. Не так. — Мы остановимся в мотеле у дороги, — говорит она тоном, не терпящим возражений. — Как только увижу вывеску — сворачиваю. Ты теряешь кровь. Я не довезу тебя до границы штата живым. Тишину в ответ она принимает это за согласие. Или за то, что у Леона просто не осталось сил спорить. В зеркале заднего вида мелькают редкие огни встречных машин. Дорога пустая — ночное шоссе, убегающее в темноту. Кэс ведёт машину, сжимая руль до боли в пальцах, и молится про себя всем богам, в которых не верит. — Ты стреляла, — тихо произносит Леон, не открывая глаз. Его голос задумчивый, почти удивлённый. — Они стреляли в тебя, — её голос дрожит. — Я видела, как пуля попала в тебя. Как в замедленной съемке. Слышала этот звук. И не могла... Не могла просто стоять и смотреть. Повисает молчание, заполненное только шумом двигателя и шорохом шин по асфальту. — Кэсси... — Я не могла смотреть, как они в тебя целятся, — перебивает она, сжимая руль до боли в пальцах. — Ты мой муж. Ты отец моего сына. Если бы ты умер там, на этой крыше, я бы не смогла жить дальше. Понимаешь? — Я знаю, — он молчит. — Ты в порядке? Я имею в виду, это был твой второй раз. Когда стреляешь в живого человека. — Третий, — поправляет она шёпотом. Он открывает глаза и смотрит на неё — долгим, внимательным взглядом, в котором читается слишком много вопросов. — Это ты ранен, — говорит она, не давая ему спросить. — А я в порядке. Почти. Буду в порядке, когда мы остановимся и я обработаю твою рану. — Я привык к такому, — он снова закрывает глаза. — А ты — нет. Кэс не отвечает. Она смотрит на дорогу и чувствует, как к горлу подступает ком. В свете фар мелькает вывеска мотеля — старая, облупившаяся, с мигающей неоновой надписью «Vacancy». Она сворачивает, не раздумывая. — Не делай так больше, — говорит вдруг Леон, когда машина останавливается на парковке. — Не делай так, чтобы в тебя стреляли, — она поворачивается к нему, и в её глазах стоят слёзы. Он почти усмехается — и тут же закашливается от боли, схватившись за плечо. — Договорились, — выдыхает Леон, отдышавшись. Номер в мотеле встречает их запахом пыли, старого ковра и дешёвого освежителя воздуха с ароматом «морской бриз». Кэссиди затаскивает мужа внутрь, чувствуя, как его вес давит на её плечи, как его кровь пачкает её рубашку. Она усаживает Леона на край кровати, бегом возвращается к машине за сыном и собакой. Это марафон на последнем издыхании — ноги подкашиваются, руки дрожат, в висках стучит. Дверь захлопывается, лязгают замки и цепочка, и этот звук кажется ей самой прекрасной музыкой на свете. Они внутри. Они в безопасности. Хотя бы на несколько часов. Она укладывает Стивена на огромную продавленную кровать. Малыш даже не просыпается — только вздыхает глубоко и переворачивается на бок. Ада выпрыгивает из сумки и тут же ложится у порога, навострив уши. Собака не собирается спать — она охраняет. Цепляясь здоровой рукой за спинку, Леон сидит на краю кровати, но его тело медленно заваливается назад. Мышцы больше не держат. Сознание уплывает. — Эй, тихо, тихо, — Кэс подхватывает его под мышки, помогая лечь. Мужской вес почти неподъёмный для неё, мышцы на руках и спине кричат от напряжения, но она справляется — укладывает его бережно, как укладывала Стивена, когда тот засыпал у неё на руках. — Давай, вот так. Молодец. Надо снять футболку, — говорит она, хватая его за ворот. Ткань насквозь промокла от крови, тёплой и липкой на ощупь. — Как романтично, — бормочет Леон заплетающимся языком, но сам приподнимается, насколько может, помогая ей. — Ты и я, мотель... — Заткнись, — беззлобно отвечает она, и её голос дрожит от подступивших слёз. Ткань с влажным, чавкающим звуком отлипает от раны. Кэс вскрикивает, увидев её вблизи. Пуля вошла чуть ниже плеча, превратив место вокруг в сплошное кровавое месиво. Кожа разорвана, края раны — рваные, воспалённые, из глубины всё ещё сочится кровь, тёмная и густая. Прошла ли пуля навылет или застряла внутри — не разобрать, слишком много крови. Запах ударяет в нос — металлический, солёный, тошнотворный. Сглатывая подступившую к горлу тошноту, Кэс отворачивается на секунду, делает глубокий вдох. «Ты справишься. Ты должна. Больше некому». Она вытряхивает на кровать содержимое аптечного пакета. Антисептик, бинты, пластырь, пинцет, ибупрофен. Руки дрожат, когда она откручивает крышку. — Будет больно, — предупреждает она. — Очень больно. Прости. — Я чувствую только твои руки, — признается Леон и безошибочно находит руки жены, накрывая своей ладонью. Но времени на это у них нет. Кэс обильно поливает рану антисептиком. Жидкость запузыривается на краях раны, смешиваясь с кровью в розоватую пену. Леон шипит сквозь зубы, вжимаясь затылком в матрас. Его здоровая рука комкает покрывало в кулак, на висках вздуваются вены. Но он не кричит, не отстраняется — только часто и тяжело дышит, глядя в потолок невидящим взглядом. Кэс прижимает марлевую салфетку к ране, чувствуя, как тёплая кровь просачивается сквозь ткань и пачкает её пальцы. Она начинает бинтовать — неумело, но старательно. Бинт ложится неровно: где-то слишком туго, пережимая кожу, где-то слишком слабо, сползая. Она поправляет бинт снова и снова, бормоча под нос ругательства, пока не убеждается, что кровь перестала сочиться наружу. Закрепляет конец пластырем, приглаживает его дрожащими пальцами. — Вот и всё, — выдыхает она, отстраняясь, чтобы оценить свою работу. Повязка выглядит ужасно — неровная, бугристая, с торчащими краями бинта. Но кровь остановилась. — Леон? Леон, ты слышишь меня? Он не отвечает. Его голова безвольно скатывается набок, подбородок утыкается в плечо. Глаза закрыты. И Кэссиди не слышит его дыхания — только собственное сердце, колотящееся где-то в ушах, и тихое гудение старого холодильника в углу. — Леон?! Тишина. Мозг Кэссиди, измученный страхом и недосыпом, отказывается воспринимать увиденное. Он потерял сознание. Он умирает. Прямо здесь, на этой чёртовой кровати, в чёртовом мотеле посреди ничего, в сотнях миль от дома, от помощи, от всего. — Нет. Нет-нет-нет-нет! Она хватает его за плечи, трясёт. Голова мотается из стороны в сторону, но реакции нет. Его лицо спокойное, почти умиротворённое — и это пугает больше всего. Она прижимается ухом к мужской груди, пытаясь услышать сердцебиение, но слышит только своё собственное, колотящееся в висках. Паника накрывает с головой — всепоглощающая, животная. Кэс видела такое в кино. Массаж сердца. Люди в белых халатах кричат «разряд!», но у неё нет никакого разряда. У неё есть только её руки и страх. Она взбирается на кровать коленями поудобнее, нависает над мужем. Складывает руки в замок — одну ладонь на другую, пальцы переплетены, как учили на тех дурацких курсах первой помощи, которые она проходила сто лет назад и на которых спала половину занятий. Начинает давить ему на грудь. Раз. Два. Три. Четыре. Она считает про себя, но сбивается, забывает, на каком числе остановилась, и начинает снова. Быстро, беспорядочно, без всякого ритма — просто вдавливая свой ужас в его грудную клетку. «Тридцать нажатий, два вдоха? Или наоборот? Сколько раз? С какой силой? Я ничего не помню, блядь, я ничего не помню!» — Давай! — шипит она сквозь зубы, и слёзы капают на его лицо, на её окровавленные руки, на грязное покрывало. — Дыши, чёрт тебя дери! Дыши! Ты обещал! Ты обещал не оставлять меня одну! Очередной толчок — слишком сильный, Кэссиди промахивается, и её руки соскальзывают с грудины, ударив куда-то в рёбра. Под ладонями что-то хрустит — то ли рёбра, то ли просто её воображение, но звук тошнотворный. И вдруг Леон дёргается под ней. Он издаёт сдавленный всхлип — не то стон, не то попытка вдохнуть. Его лицо искажается гримасой боли, брови сходятся к переносице. Он закашливается, поперхнувшись воздухом, и делает глубокий, хриплый вдох — такой, будто выныривает из-под воды, в которой провёл целую вечность. Наконец Кэс останавливается. Руки всё ещё сцеплены в замок, зависают в воздухе над его грудью. Она смотрит на Леона во все глаза, боясь пошевелиться, боясь поверить. Он дышит. Грудь под её ладонями — тёплая, живая, сильная — вздымается и опускается. Медленно, но дышит. И Леон дышал всё это время. Она просто не заметила этого в своей слепой панике. Ему не нужен был массаж сердца. Ему вообще не грозила смерть — во всяком случае, не от остановки сердца. Это она, насмотревшаяся боевиков, чуть не сломала ему рёбра своими неумелыми руками. — Чтоб тебя, — выдыхает она. Волна облегчения накрывает её с головой — тёплая, пьянящая, почти болезненная в своей интенсивности. И одновременно с ней приходит злость — дикая, животная, первобытная злость на него за этот испуг. Она с силой ударяет его ладонями в грудь — туда, где только что давила изо всех сил, пытаясь запустить сердце, которое и так билось. — Чтоб тебя! — голос срывается на крик. — Не смей так больше! Слышишь?! Никогда! Никогда так не делай! И тут же, сломавшись, Кэс рушится ему на грудь, разрыдавшись в голос. Плечи трясутся, из горла вырываются неконтролируемые, уродливые рыдания — негромкие, захлёбывающиеся, полные всего того ужаса, что она сдерживала последние часы. Горячие слёзы текут по его тёплой коже, смешиваясь с остатками крови. Она приподнимается и целует мужа в небритую, солёную от пота и крови щеку — долгим, отчаянным поцелуем, боясь, что это в последний раз. Что если она сейчас отстранится, Леон перестанет дышать. — Я люблю тебя, — шепчет она в его кожу. — Слышишь? Не смей умирать. Не смей. Он не отвечает, но его дыхание остаётся ровным, а сердце под её щекой бьётся — сильно, упрямо, размеренно. Как метроном. Как обещание. Нужно что-то делать. Кэссиди не может просто сидеть и ждать, пока он... Пока... Вытерев слёзы грязным рукавом, размазывая по лицу кровь и сопли, Кэс обыскивает карманы мужа, находит телефон. Экран блокировки светится в темноте, требуя пароль. Кэс смотрит на спящего сына, чьё личико едва видно в слабом свете из окна, и вводит дату его рождения — день, когда их жизнь разделилась на «до» и «после». Телефон послушно разблокируется. Она набирает знакомый номер и нажимает вызов, отойдя в дальний угол номера, чтобы не разбудить Стивена. Гудок. Второй. Третий. Щелчок. — Агент Ханниган, — голос сухой, деловой, лишённый эмоций. На заднем плане едва слышно гудят компьютеры и что-то пищит — Ингрид на своём посту, хотя часы показывают 4:47 утра. Она сидит перед мониторами, подперев голову рукой, и трёт переносицу — жест, ставший привычным за годы работы. — Ингрид, это Кэссиди! — голос срывается на крик, и она заставляет себя говорить тише, поглядывая на сына. — Он ранен. В плечо. В него стреляли, когда мы уходили. Он потерял сознание, я наложила повязку, но он не просыпается. Я не знаю, что делать. Я... Я делала ему массаж сердца, а он просто спит, кажется. Он дышал, а я не заметила. Я чуть не сломала ему рёбра, Ингрид. Я не знаю, что делать. Помоги мне. Пожалуйста. На том конце повисает короткая пауза — такая короткая, что Кэс едва замечает её, но в этой паузе есть всё: оценка ситуации, подавленный вздох, принятие решения. — Кэссиди, — голос Ингрид спокоен, размерен, — послушай меня внимательно. Ты сама сказала — ранение в плечо. Не в грудь, не в живот, не в шею. Он потерял сознание от болевого шока и кровопотери, а не потому, что умирает. Ты слышишь меня? — Да, — выдыхает Кэс, чувствуя, как этот спокойный голос пробивается сквозь пелену паники. — Да, я слышу. — Этот человек прошёл через то, что тебе и не снилось. Он выбирался из ситуаций, в которых не выживает никто. Он нашёл тебя, когда всё было против вас — время, расстояние, обстоятельства. Он справился. А теперь справится и с этим. Ему просто нужно время. Ты поняла? Кэс смотрит на лицо мужа — спокойное, расслабленное, почти умиротворённое. Он дышит ровно, грудь вздымается и опускается в размеренном ритме. Не умирает. Просто спит, восстанавливая силы, как загнанный зверь, наконец добравшийся до норы. — Да, — шепчет она. — Да, я поняла. — Верь в него, Кэссиди. Он очнётся. Он слишком упрямый, чтобы оставить тебя одну. Никто не знает, где вы. Это ваше преимущество. Просто будь рядом и жди. — Хорошо. Я буду ждать. — И ещё. Никому не звони. Ни полиции, ни в скорую. Ты всё сделала правильно с повязкой. Бинты — это лучшее, что можно было сделать. Теперь просто держись и жди. Короткие гудки раздаются внезапно. Ингрид сбрасывает и ещё секунду смотрит на экран, где мигает сигнал вызова. Кэссиди опускает телефон на колени. Она смотрит на спящего сына — такого маленького, беззащитного, не понимающего, что происходит. На собаку у двери — верного стража, готового защищать их ценой собственной жизни. На умиротворённое лицо Леона — лицо человека, который прошёл через ад и вернулся, чтобы быть с ними. «Верь в него». Она берёт его тёплую, живую руку в свои и подносит к губам, чувствуя, как под кожей бьётся пульс. За окном медленно светлеет небо, обещая новый день. И где-то вдалеке, на границе слышимости, снова стрекочут сверчки — робко, неуверенно, будто спрашивая разрешения. Жизнь продолжается.