6 - Блудный сын

«Идея похожа на вирус, она живуча и крайне заразна…»

Блудный сын

Снег хрустел под ногами при каждом шаге. Единственной частью его тела, которая была открыта непогоде, оставались глаза — и только через прорези, вырезанные в ткани, обмотанной вокруг головы. Всё остальное давно бы уже обморозилось. Это была настоящая зима на Олухе. Было уже очень поздно, когда Стоик наконец сумел вырваться с праздника. Ежегодное торжество устраивали в знак того, что племя выжило, несмотря на самые суровые погодные условия, которые природа могла обрушить на них. Традиция предписывала проводить фестиваль в разгар зимы, в самых худших условиях — просто чтобы показать, что они способны на это. Это был идеальный пример их упрямства. И в этом году природа действительно постаралась! Самая страшная метель за год обрушилась неделю назад. Сначала был град и ледяной дождь, затем перешедшие в завывающие ветра и бесконечный снегопад. Несколько деревьев, наиболее открытых ветрам, промёрзли насквозь и переломились под шквалом, несущимся с западного моря. Остальные деревья зловеще скрипели над головой при каждом порыве. В общем, всё говорило о том, что эта зима станет одной из самых суровых на памяти живущих. Несмотря на ужасную погоду, жизнь царила в большом зале, где собралась почти вся община, было что-то особенное: все пили один и тот же эль, вместе пировали, пытались петь песни и танцевать. Это было вызовом естественному порядку вещей — такими действиями каждый показывал, на что они способны сообща. Если бы только он всё ещё мог это ценить. В прежние годы он оставался на празднике до самого утра. Такого ждали от вождя, к тому же ему нужно было поддерживать репутацию. А именно — соревнование, кто больше выпьет и кто дольше всех продержится на ногах. Но теперь он стал другим. Всё это больше не имело для него прежнего значения. Песни, пляски и выпивка больше не приносили той радости, что раньше. Он был просто слишком утомлён, и даже если бы у него были силы, у него не было желания присоединяться к веселью. Хруст… . Хруст… Его жизнь сейчас не сильно отличалась от того, что было раньше. Он всё так же просыпался на рассвете, варил тот же суп, занимался делами вождя весь день, возвращался домой либо после еды, либо чтобы самому приготовить ужин, а затем ложился спать. Но кое-что всё же изменилось. Мирная тишина дома. Это было гнетущее, почти осязаемое безмолвие, которое сжимало его в минуты одиночества. Треск очага теперь стал самым громким звуком, когда-либо слышанным в доме Хэддоков. Это было спокойствие, рождённое не отдыхом и уютом, а отсутствием. Пустотой. Пустотой на том месте, где когда-то что-то было и теперь потеряно навсегда. Дом был одновременно и обитаем, и пуст. Как и он сам. Он прекрасно знал, насколько он сам виноват в случившемся. Другие пытались убедить его, что это не его вина, но он знал лучше. Он знал, почему Иккинг исчез. Хруст… . Хруст… Он не видел дальше, чем на пару футов в этой почти сплошной белой мгле. Он юркнул в сарай для припасов, чтобы укрыться от самого сильного ветра. Бочки внутри сарая были полны рыбы. Очень много рыбы. Запасов было гораздо больше, чем племя могло съесть до наступления оттепели. И всё благодаря драконам. Драконы… Как сильно изменился Олух из-за них. Большинство драконов держались подальше и даже не показывались в деревне. Это почти повсеместно считалось улучшением. Но были и те немногие, что поселились внутри. В основном это была группа, привязавшаяся к молодёжи — теперь в общине их знали как «всадников». Ещё, пожалуй, полдюжины других драконов можно было считать постоянными жителями Олуха. Астрид, после долгих мучений и множества рыб, наконец сумела научить нескольких драконов рыбачить. Вернее, она показала им, как они могут помогать людям ловить больше. Само собой, драконы и сами умеют ловить рыбу. Но работа вместе шла быстрее и давала более обильную еду для всех участников. Страх, опускавшийся с закатом при мысли о возможном ночном нападении, ушёл в прошлое. Все признавали материальную выгоду от того, что драконы работают на них. И всё же… Семьями и людьми, которые активно интересовались драконами, были в основном младшие. Он не мог винить взрослых, предпочитавших держаться подальше. Как можно их винить, если многие из них потеряли близких или друзей от лап этих существ в прошлом? Вполне возможно, что один из драконов, ныне мирно живущих в деревне, мог быть тем самым, кто убил кого-то из жителей. Как это можно игнорировать? Молодые, как правило, не знали той боли, потери и горя разорванной семьи. Они действительно жили в ином мире, нежели поколение их родителей. Эти два мира противостояли друг другу и не могли сосуществовать. Он знал, какой из них был бы лучше для его народа, но понятия не имел, какой в итоге победит. Как будет выглядеть этот переход к новому? Люди способны на ужасные поступки, когда они напуганы и сталкиваются с новыми порядками. Как он сам знал слишком хорошо. Делу драконов, безусловно, помогало то, что за последнее время не случилось никаких происшествий. С наступлением зимы драконы почти ничего не делали. Те, кто жил в деревне, в основном спали и просыпались только поесть и облегчиться. То, что они ничего не делали, означало, что и поводов для жалоб они не давали. Однако, даже ничего не делая, они приносили пользу. Те, у кого был свой дракон, жалели его и забирали в дом, оставляя уличные стойла. И тогда они обнаруживали, что у них есть постоянно присутствующий источник тепла, особенно в самые лютые ночи. Источник тепла, который, как ни странно, любил сворачиваться калачиком рядом с ними — как бы странно это ни казалось тем, у кого дракона не было. У них был мир. Буря снаружи, казалось, на мгновение стихла, и он решил двигаться дальше. Шаг за шагом он пробирался сквозь метель. Один. Затем он добрался до своего дома. Тусклый свет из окна говорил о том, что внутри ещё горит огонь и его ждёт тепло. С огромным усилием он открыл дверь, шагнул внутрь и быстро закрыл её за собой. Он вздохнул с облегчением, наконец-то выбравшись из ледяного холода. Он ушёл с праздника рано, не закончив ужин, и с остатками еды нужно было что-то сделать. Он взял полено из поленницы у двери и неторопливо направился к очагу. Он замер на полпути при виде того, что предстало перед ним. Яйцо, которое стало привычной частью гостиной, было разбито. Очевидно, оно вылупилось. Почти в тот же миг, как он заметил яйцо, он увидел двух детёнышей Ночной Фурии, свернувшихся вместе в тепле перед огнём. — Что? — прошептал он. Яйцо было одно, так почему же здесь два дракона? — Близнецы? Должно быть, так, потому что они выглядели одинаково, за исключением того, что один был чуть меньше. Оба были крошечными! Он никогда раньше не видел детёныша дракона и очень удивился тому, насколько... насколько невинно они выглядели, прижавшись друг к другу. Они вовсе не казались устрашающими. Подумать только, что эти крошечные создания однажды вырастут в ужасных зверей, которые… Нет, поправил он себя. Он больше не мог так думать. Иккинг и месяцы, прошедшие после того, как… это случилось… показали всем на Олухе, кто был готов понять, что драконы — не просто звери. Это существа, способные к некоторой привязанности к людям, и их определённо полезно иметь рядом. Прямо как собак, волков, лошадей и других домашних животных. Он осторожно повесил свой плащ над очагом, не сводя глаз со спящих новорождённых. Деревянные половицы скрипнули под его шагом. Более крупный детёныш во сне пошевелился и прижался носом ближе к своему собрату. Это было такое простое действие, но оно пронзило сердце Стоика — увидеть такую нежность от столь маленького создания. Как, должно быть, утешительно иметь своего единственного родственника рядом. Если бы только Иккинг был здесь, чтобы разделить это с ним. Даже сейчас, спустя месяцы, боль и вина никогда не проходили по-настоящему. Он простоял несколько минут, молча наблюдая за спящими перед ним драконами. Это был его шанс! Шанс показать, что он извлёк урок из своих ошибок. Шанс заставить Иккинга гордиться им даже в Вальхалле. Его шанс начать искупать свою вину. «Во что я ввязался?» Он понятия не имел, как ухаживать за драконами, тем более за только что вылупившимися. Его драконы. Он, Стоик Обширный с Олуха, после десятилетий защиты своего народа от набегов драконов, теперь отвечал за выращивание и обучение двух драконов. Конечно, он знал, что это, вероятно, случится, когда он решил спасти яйцо. Никому другому не подобало бы нести за него ответственность, учитывая его происхождение. Ещё через несколько мгновений его практичная сторона подсказала, что драконы проголодаются, когда проснутся. Накормить их — звучало как лучший способ завоевать их доверие, поскольку это, казалось, работало со взрослыми драконами. «Отлично, я позволю им доесть мой ужин». Он зашёл на кухню и с удивлением обнаружил, что тарелка вылизана дочиста, остались только кости. Один из стульев был опрокинут. «Значит, они уже сами позаботились о себе. Что ж, осталась ещё одна рыба, которую я смогу приготовить утром». Он вернулся к очагу и положил полено в огонь. Теперь огонь должен был гореть до самого утра и согревать дом, или по крайней мере эту комнату. Он широко зевнул. Усталость от прожитого дня наконец дала о себе знать. Недели назад он перенёс свои спальные шкуры из спальни в угол гостиной, как делал каждую зиму. Было слишком холодно спать где-либо ещё в доме. То ли случайно, то ли намеренно, его спальное место оставляло ему чёткий обзор очага и висящего над ним шлема Иккинга. Это было двойное напоминание как о храбрости сына, так и о собственной слепоте. Это было последнее, что он видел, прежде чем закрыть глаза ночью. В доме снова воцарилась тишина, но теперь она была несколько иной. У него появилась цель за пределами его необходимых обязанностей перед деревней. Он сделает всё возможное для этих маленьких драконов, потому что это всё, что он может сделать для Иккинга теперь.

***

Крики вокруг него усилились. То, что он собирался сделать, было безумным и безрассудным, но он должен был положить этому конец. Вся его деревня ошибалась в своей вере, что драконы — чудовища, и только он и Астрид знали лучше. За этими воротами перед ним ждало Ужасное Чудовище, но не дракона он боялся. Он надеялся, что жители и Стоик примут то, что он им покажет. Они должны... верно? Он только жалел, что у него не было возможности поговорить с Астрид, прежде чем выйти туда, на случай если что-то пойдёт не так. Он должен был знать, что она защитит Беззубика. Ворота перед ним оставались закрытыми, шли минуты. Затем внезапно крики стихли. Его сердце забилось быстрее. Время пришло. «Я справлюсь. Я готов». Ворота распахнулись, и Иккинг уверенно зашагал на арену. Но нигде не было видно ни одного дракона. Однако на противоположном конце арены стоял человек в полном боевом доспехе, а рядом с ним на земле лежал огромный молот. Это был его отец. — Папа, что ты здесь делаешь? Стоик не ответил. Он только смотрел прямо перед собой. Что-то было не так. Внезапно Стоик наклонился, поднял свой молот и начал идти к нему со смертельной решимостью и яростным выражением лица. — Чудовище, ты забрал у меня моего сына! Что! — Н… но, папа, это я. — Ты не викинг! Ты не мой сын! Сердце Иккинга разбилось на бесчисленное множество кусочков. Как его отец мог такое сказать? Он попытался протянуть руку, чтобы умолять отца, но вместо этого увидел коготь. Он внезапно осознал свои крылья и свой хвост. Он не видел дракона, потому что он сам и был драконом! Викинги убивают драконов. — Папа, папа, нет! Прекрати! Стоик бежал на него, высоко подняв молот. Толпа снова начала ликовать в предвкушении, в то время как Иккинг отшатнулся в страхе. — Пожалуйста, это же я! Но вместо слов он услышал лишь рычание испуганного дракона. Отец не мог его понять. Он отвернулся и попытался бежать, но споткнулся о свои странные ноги. Мгновением позже ослепительная боль пронзила его хвост. Он закричал. Несмотря на боль, он рискнул взглянуть назад. Кончик его хвоста был раздавлен и вывернут под неестественным углом ударом молота. Того самого молота, который даже в этот момент уже нёсся по воздуху к его голове. Хруст! Следующее, что он понял — это то, что его отец стоит над ним с ножом, занесённым прямо над его сердцем. Он попытался заговорить, издать хоть какой-то звук, попросить пощады, но ничего не вышло. Странный звон наполнил его уши, а зрение то фокусировалось, то снова расплывалось. Лицо Стоика, которое было гордым и яростным, теперь стало жалким и разбитым, по бороде текли слёзы. Нож дрожал в его руке. — О сынок, прости меня… — прошептал он. Нож упал. Иккинг проснулся в панике. На мгновение он почувствовал фантомную боль в груди, прежде чем понял, что это был всего лишь сон. Он был не на арене, и его отец не пытался его убить. Он был в безопасности в своём доме, перед очагом, а Беззубик спал рядом. Стоп, что? Почему Беззубик был в его доме? Почему они оба лежали на полу? События прошлого вечера вернулись к нему, и быстрый взгляд на себя подтвердил его подозрения. «Значит, не полностью сон, отлично…» Он зевнул и снова удивился тому, как широко, кажется, открывается его пасть и что его зубы, похоже, не зафиксированы на месте. Конечно, он знал, что у Ночных Фурий втяжные зубы, но самому обладать ими было слишком странно. Это была лишь одна из многих странных вещей, которые ему приходилось осознавать в себе, пока он снова клал голову на свои лапы. «Как это со мной случилось?» Последнее, что он помнил, — он падал в огненный шторм, и, возможно, Беззубик поймал его. Но это не объясняло, почему он стал драконом. «Что ж, раз я проснулся, можно и осмотреться». Он встал и подошёл к окну. Он снова вспомнил, какой он маленький, когда понял, что не может выглянуть прямо на улицу. Однако он мог смотреть вверх на облака в предрассветной темноте. Шёл снег. «Но летом снега не бывает!» Моргнул. «Уже не лето». Как много изменилось на Олухе, пока он считался мёртвым? Тот факт, что их с Беззубиком яйцо хранилось в его доме, означал, что деревня не могла быть абсолютно против драконов. Или, возможно, его отец держал яйцо в доме тайно. Его отец. Как он теперь сможет смотреть на отца? Отец, естественно, не узнает его, и он больше не мог с ним говорить. Он не узнает, что его сын всё ещё жив, в некотором смысле, если только Иккинг не придумает способ сказать ему. Среди этих мрачных мыслей он услышал странный лязг на кухне. «Беззубик, что ты натворил?» Он завернул за угол и непроизвольно пискнул от страха. Там, перед ним, выглядевший таким же высоким и могучим, как сам Тор, стоял его отец. Он не мог не попятиться от гиганта перед собой. Его отец медленно обернулся на шум и посмотрел на него сверху вниз.

***

Стоик последние недели плохо спал. Точнее, ещё хуже, чем обычно. Поэтому, проснувшись до рассвета, он решил заняться делами, как было заведено. Рутина поддерживала порядок и стабильность в его повседневной жизни. Теперь его привычный распорядок должен был немного измениться из-за двух подопечных, которых он взял на себя. Он был на кухне, снимал шкуру с лосося, когда случайно опрокинул кастрюлю, которая с резким звоном упала на пол. Он раздражённо проворчал, поднял её и вернулся к своему занятию, как вдруг сзади раздался странный писк, нарушивший тишину. Даже в своём невыспавшемся состоянии он точно знал, какое существо могло издавать такой звук. Он медленно обернулся, чувствуя, как нарастает тревога и волнение. И действительно, менее чем в трех шагах от него стоял один из двух детенышей. Точнее, тот, что чуть меньше. И выглядел он испуганным. Он должен был показать ему, что не собирается причинять ему вред. «Как завоевать его доверие?» Рыба, как он заметил, была самым эффективным способом завоевать их доверие. Он оторвал маленький кусочек лосося, отошёл от стола и очень медленно направился к дракону. Тот сделал один осторожный шаг назад и припал к земле. Странно, но он не смотрел на Стоика. Вместо этого он смотрел в пол. Он сел перед крошечным созданием и медленно протянул кусочек рыбы. — Всё в порядке, я не сделаю тебе больно. Он не был уверен, зачем разговаривает с ним. Тот не мог понять его слов, но, может быть, что-то в его голосе успокоит его. Некоторые животные хорошо реагируют на спокойный, ровный голос. И рыба, которую он предлагал, должна была стать дополнительным плюсом. Дракон не стал сразу хватать рыбу. Но и не отступил. Через несколько мгновений он поднял взгляд от пола и уставился прямо в глаза Стоику, не моргая. Было очень странно видеть эти рептильные, лесные-зелёные глаза, потому что они так сильно напоминали ему глаза Иккинга. И то, как он смотрел на Стоика, говорило об осознанности и понимании. Словно он ждал, что тот сделает что-то. Насколько же они умны? Он задавался этим вопросом несколько раз за последние месяцы. Было понятно, что взрослых можно дрессировать и обучать трюкам. Но чтобы новый детёныш казался таким разумным — это было очень тревожно. Прошло ещё несколько мгновений, прежде чем дракон, казалось, принял какое-то решение. Он осторожно подвинулся вперёд и сел на задние лапы перед Стоиком. Он открыл свою беззубую пасть и аккуратно взял кусочек рыбы. Затем откинул голову назад — и рыбный ломтик исчез. «Такой маленький, беззубый, а умеет заставить кусок рыбы исчезнуть так быстро». Вид детёныша дракона, берущего еду из его руки, был таким завораживающим, что он забыл убрать руку. В следующее мгновение он почувствовал гладкую, кожистую шкуру, прижатую к его ладони, и лёгкую вибрацию, проходящую через руку. Глаза дракона были закрыты, и он мурлыкал. Это был один из самых сюрреалистичных моментов в его жизни. Этот крошечный дракон, чья голова была не толще его кулака, мирно положил голову на его ладонь. Он доверял ему, совершенно незнакомому человеку, свою жизнь. Это было удивительно. Стоик не смог сдержать лёгкую улыбку. «О сын, так ли это было для тебя?» Прошло несколько мгновений, прежде чем кто-то из них пошевелился. — Должно быть, ты проголодался, — наконец сказал он вслух, убирая руку. Детёныш поднял голову и кивнул. — Что ж, тогда я принесу тебе ещё. Он поднялся на ноги и повернулся, чтобы взять ещё один кусок рыбы. Он сделал пару шагов, прежде чем моргнул и осознал, что только что произошло. Он кивнул ему! Детёныш дракона только что отреагировал на него человеческим жестом! Что? Он обернулся и посмотрел на малыша. Тот перестал следовать за ним и поднял взгляд. Даже он, казалось, осознал, что сделал нечто очень странное, потому что внезапно стал выглядеть более настороженным и даже застенчивым. — Ладно, это странно. Стало ещё страннее, когда дракон снова кивнул. Стоик определённо не воображал это. Не может быть, чтобы он просто подражал, ведь он никогда раньше не видел людей. — Ты… понимаешь меня? Маленький дракон дико огляделся по сторонам. Что он мог искать? Должно быть, он что-то увидел, потому что шагнул вперёд и вытянул одну из передних лап. Он ухватился крошечной лапкой за штанину Стоика и потянул, одновременно кивая головой в сторону очага. Затем отпустил и прыгнул к очагу, где среди золы всё ещё тлело несколько угольков. Дракон сел и выжидающе посмотрел на него. Полностью сбитый с толку, Стоик подошёл и встал рядом с ним. Дракон вытянул крошечный коготь над золой, и то, что произошло дальше, лишило его дыхания. Он написал руны в золе! И дело было не только в том, что он написал явно узнаваемые руны — это было необъяснимо само по себе, — но и то, что он написал, заставило Стоика содрогнуться. Привет, папа Что? Я — Иккинг Ни один из них не пошевелился. Стоик стоял как в трансе, уставившись в пустоту безучастным взглядом, пытаясь осознать невозможное. Иккинг был мёртв. Все это знали. Тела не нашли, но никто и не ожидал найти что-либо после тех разрушений. Обстоятельства, при которых он нашёл яйцо, и тот факт, что из него вылупились близнецы, были очень странными сами по себе, но это… — Нет. Это невозможно. Мой… — у него перехватило горло. — Мой сын мёртв. Одним из немногих источников утешения для него было знание, что павшие в битве заслужили место в Вальхалле. Ему много раз говорили, что он должен гордиться этим. Он снова посмотрел на дракона и увидел, что тот смотрит на что-то над очагом. Над очагом ничего не было, кроме шлема. Шлема Иккинга. Кровь застыла в жилах, колени задрожали. Изуродованные тела, заключение племенных договоров, вспышки болезней — он имел дело с этим годами. Но это было совершенно за пределами его понимания. Он опустился на колени и заставил себя дышать. Прежде чем он успел что-либо сделать, дракон стёр предыдущую надпись и начал заново. Ты всё ещё гордишься называть меня — Моим сыном, — закончил фразу Стоик едва слышным выдохом. А затем его полностью прорвало. Все месяцы подавленных эмоций выплеснулись наружу. Он рухнул ничком на холодный пол, закрыв лицо руками. Он снова переживал поле боя, оплакивая потерянного сына. Он выдерживал безмолвные взгляды сочувствия и жалости от тех, кто тоже потерял близких. Он сохранял самообладание на людях, будучи разрываемым стыдом и виной. Он возвращался в пустой дом каждый божий день. И всё это — одновременно. Он не знал, сколько времени пролежал ничком, прежде чем почувствовал мягкое прикосновение к плечу. Он сел и посмотрел на вытянутую лапу Иккинга. Он попытался представить её маленькой рукой, которой она должна была быть. Если он хоть что-то понимал в драконьей мимике, Иккинг выглядел очень встревоженным — судя по тому, как низко он припал к земле и как дёргался его хвост. — Иккинг? Иккинг поднял на него широко раскрытые, внимательные глаза. — Можешь… можешь ли ты простить меня за… за всё? Иккинг вскочил к нему на колени и попытался обнять его, стоя на задних лапах. На мгновение Стоик растерялся. Он никогда не был любителем обниматься, но здесь не мог не сделать исключение. Он прижал Иккинга к груди и крепко обнял. Возможно, слишком крепко, потому что Иккинг заёрзал и пискнул от неудобства. — Прости, — прошептал он, ослабляя хватку. Ощущение гладкой чешуи, кожистых крыльев, сложенных у бока Иккинга, и хвоста, лежащего у него на коленях, — всё это ещё минуту назад казалось ему невероятным, а теперь пугало, потому что он знал, кому это принадлежало. У него не осталось сомнений, что этот крошечный дракон был, вопреки невозможности, его сыном. — Прости, что никогда не слушал. Я был дураком. Иккинг покачал головой и проворчал. — Да, был. Я был слишком гордым, слишком самонадеянным, бесполезным отцом. Он понял, что плакал всё это время. Наконец он отпустил Иккинга и вытер глаза рукавом. — Как это, — он наконец указал на Иккинга, — случилось? Ты только что показал на всего меня После мгновения тишины оба криво усмехнулись, хотя у Иккинга это больше походило на кашель. Затем он снова принялся писать. Я упал Беззубик поймал меня А потом я проснулся таким Они оба посмотрели на осколки яйца. Это было странно Беззубик? Ах да, Ночная Фурия, которую он нашёл. — Подожди, так это…? — спросил он, указывая на всё ещё спящего детёныша у очага. Иккинг один раз кивнул. Беззубик Стоик мог только смотреть, ошеломлённый, и растерянно потёр голову. — Но откуда взялось яйцо? Я думал, твой дракон — самка. Иккинг пожал плечами и коротко рыкнул. Он не считал, что отцу нужно знать, насколько серьёзно он пострадал при падении с Беззубика. Или что он, вероятно, умер. Понятия не имею Беззубик точно мальчик Иккинг замолчал и слегка склонил голову, задумавшись. Ну, он был мальчиком, но я не уверен, кто мы теперь Он слегка повесил голову, закончив писать. Эта мысль была тревожной для них обоих. Затем он посмотрел на свои лапы и заметил, что они покрыты золой и сажей от всего этого писания. Он поднял одну из грязных лап, чтобы отец увидел. — О, я принесу тряпку для этого. Ты всё ещё голоден? Я могу приготовить тебе рыбу. Иккинг энергично кивнул в ответ. Он не знал почему, но уже снова умирал от голода, хотя только что съел небольшой кусочек рыбы, и они с Беззубиком полакомились остатками ужина несколько часов назад. — Хорошо, я приготовлю. Стоик скрылся на кухне, оставив Иккинга наедине с его мыслями. «Что ж, всё прошло неплохо. Мой папа знает, что я жив. Он знает, что я дракон. Он меня не ненавидит. И, да, это вкратце всё». Перспектива настоящей приготовленной рыбы поначалу была очень привлекательной. Но, с другой стороны, кусочек сырой рыбы, который он съел ранее, на самом деле был не таким уж плохим на вкус. А если рыбу приготовят, это будет означать, что он доверяет отцу её не испортить. Сырая рыба начинала звучать всё лучше и лучше, чем больше он об этом думал. «Интересно, будет ли Беззубик есть рыбу, если её приготовит мой папа. Что я говорю, конечно, будет, если он достаточно голоден. Вообще-то, я должен пойти разбудить его». Иккинг подошёл к тому месту, где Беззубик всё ещё дремал. На мгновение он задумался: а не наброситься ли на Беззубика, пока тот спит, но затем решил не делать этого.

***

Ему снилось небо и парение. Мягкий ветер ласкал крылья, облака расступались перед ним, а тепло солнца проникало в чешую. Никакой опасности вокруг. Полный желудок. Блаженство. По крайней мере, сначала казалось блаженством. Но чего-то не хватало. Кого-то? Он увидел мимолётную вспышку чужого крыла рядом, когда сон внезапно растаял, и он вернулся в реальный мир. Он тихо заворчал от неудовольствия и медленно открыл глаза. Он снова был очень голоден, а сон был хорошим. В конце концов, вылупление было очень тяжёлой работой. Он снова лежал на полу в жилище отца Иккинга. Было трудно сказать, сколько именно он проспал, потому что в пещере всё ещё было темновато. По крайней мере, место, где горел огонь, всё ещё отдавало теплом. Кстати, об Иккинге… Иккинг стоял прямо перед ним и, судя по всему, только что подтолкнул его, чтобы разбудить. Он поднялся на лапы, потянулся, выгнув спину, и расправил крылья. Он широко зевнул, чтобы стряхнуть послепробудную вялость. — Доброе утро, Иккинг. Иккинг уселся и внимательно прислушался, когда он заговорил. Иккинг явно понимал, что к нему обращаются, и пытался понять, что именно ему говорят. Беззубик осознал главную трудность, с которой они столкнутся в этом полёте. Одно дело — повторять слово, обозначающее конкретную вещь, например, «рыба» — в конце концов Иккинг уловит связь. Но он понятия не имел, как выразить более абстрактные идеи так, чтобы Иккинг смог их понять. Конечно, Иккинг был очень умён, но будет ли этого достаточно? Он посмотрел прямо на Иккинга, убедился, что завладел его вниманием, и указал на него передней лапой. Он помнил, что Иккинг использовал этот жест, чтобы на что-то указать. — Иккинг. Иккинг поднял свою лапу, посмотрел на неё и вопросительно ответил: — Иккинг? Беззубик покачал головой. — Нет. Он подошёл на пару шагов к Иккингу и оглядел всё его тело. — Иккинг. Затем он посмотрел на себя. — Беззубик. Иккинг, казалось, растерялся на несколько мгновений и закрыл глаза, размышляя. Затем он открыл глаза, и его уши поднялись в выражении крайнего удовлетворения и самодовольства. Он указал сначала на себя. — Иккинг, — произнёс он с уверенностью. Затем он указал на Беззубика. — Беззубик. — Да! — Беззубик радостно заурчал. Это сработало! Иккинг учился. Однако он несколько удивился, когда Иккинг снова произнёс его имя, но при этом сделал то глупое выражение морды. Сначала он сказал «Беззубик», не показывая зубов, кивнул и сказал «да». Но во второй раз он сказал «Беззубик», оскалив зубы, и убедился, что Беззубик их видит, затем покачал головой и сказал «нет». После этого Иккинг сел и выжидающе посмотрел на него. Почему Иккинг связал его имя с этим выражением? Он вспомнил, что в первый раз, когда Иккинг произнёс слово двуногих, это было после того, как они обменялись теми же глупыми гримасами друг с другом в бухте. Двуногие любят обозначать вещи. Давать вещам имена. Имена. Подожди, неужели он… нет, не может быть! Он уставился на Иккинга с притворным возмущением, но надеялся, что Иккинг не поймёт, что он только притворяется. — Иккинг! Ты назвал меня в честь этой глупой рожи! Иккинг, по крайней мере, имел достоинство выглядеть смущённым из-за того, что натворил. Однако выражение его лица снова прояснилось, и он снова посмотрел на Беззубика. — И что же ты собираешься мне сказать? — фыркнул Беззубик. Иккинг произнёс своё имя, а затем начал кашлять, словно у него были неконтролируемые спазмы или приступ кашля. Беззубик уже почти забеспокоился, всё ли в порядке, когда Иккинг остановился. Сделав это, Иккинг закрыл глаза и застонал в явном раздражении. Затем он открыл глаза, и они посмотрели друг на друга. Между ними прошло мгновение, прежде чем они заметили, как на мордах друг друга начинают появляться улыбки. А затем они оба потеряли контроль и рухнули на землю в истерике, распластав крылья в стороны, а хвосты их бесконтрольно дёргались. Это был самый сильный, самый неудержимый приступ смеха, который каждый из них мог припомнить. Их веселье уже начало утихать, когда у Иккинга, похоже, случился настоящий приступ икоты. Истерика возобновилась с новой силой. Потребовалась почти минута, прежде чем им удалось взять себя в руки, причём Иккинг сумел это сделать, только задержав дыхание. — Иккинг и Беззубик… — Беззубик покачал головой в отчаянии, — какая же мы странная пара. Очень приятный запах проник в комнату, и Беззубик мгновенно навострил уши. — Я чую рыбу! Это также напомнило ему, как он голоден. Он облизнулся, встал на лапы и направился на запах. Иккинг правильно распознал слово «рыба» и быстро поскакал вперёд, жестом приглашая следовать за ним. Беззубик послушался, но замер, как только увидел, откуда исходит запах. Там был отец Иккинга. Альфа. Двуногий стоял с оружием в лапе. Непрошенные образы того, как двуногий ревёт и несётся в атаку с горящими яростью глазами, возникли в его сознании. Его глаза сузились, и в горле начал зарождаться тихий рык. Это был тот, кто пытался убить его после того, как он пришёл спасти Иккинга от опасности, в которую другие двуногие его ввергли! Но мягкое урчание Иккинга успокоило его и позволило слегка расслабиться. Он также понимал, что враждебность была бы неразумной, поскольку отец теперь во много раз больше его. Однако он не был готов доверять двуногому. Для этого потребуется много времени, если это вообще когда-нибудь случится. Отец использовал оружие, чтобы разделывать рыбу. Неужели он собирается отдать рыбу им? Должно быть, так, потому что не было другой причины резать её на такие крошечные кусочки. Иккинг запрыгнул на стол, и Беззубику показалось, что Иккинг уже стал немного увереннее в своих движениях. Отец сказал Иккингу что-то на языке двуногих, а затем отдал рыбу Иккингу, чтобы тот ел прямо на столе. «Он собирается дать что-то мне?» Очевидно, не похоже, чтобы собирался. Если Альфа даёт Иккингу рыбу, почему бы не дать и ему тоже? «Мне тоже нужно есть…» Подумав несколько мгновений, что же ему делать, он присоединился к Иккингу на столе, и Иккинг подвинулся, чтобы он тоже мог поесть. «По крайней мере, эта рыба не подгоревшая!»

***

Стоик не был уверен, насколько голоден Иккинг, поэтому решил разделать всю рыбу. Пока проходили минуты за этим повторяющимся занятием, его мысли начали блуждать и снова и снова возвращались к одному очень серьёзному вопросу. Как его сын мог превратиться в дракона? Это было не похоже ни на что из того, что он когда-либо слышал. Конечно, есть несколько историй, в которых человека проклинают именно таким образом из-за его собственной жадности или какого-либо другого порока. Но эти сказания — всего лишь инструменты для привития правильной морали читателям. Он всегда свысока смотрел на жителей деревни, которые верили в магию. Боги могут вмешиваться, когда пожелают, и делают это таинственными путями, но это не тоже самое, что магия. Боги не стали бы так поступать с его сыном. Неужели он ошибался насчёт магии? Если так, то какое существо могло это сделать с Иккингом? И сразу же единственно возможный ответ пришёл к нему. Раньше он не был суеверным, но даже тогда знал, что с Ночными Фуриями было что-то не так. Они были слишком таинственными, слишком быстрыми, слишком сильными и слишком умными, чтобы быть естественными созданиями. Неужели этот Беззубик, как назвал его Иккинг, сделал это с его сыном? Потому что если так… Он стиснул зубы от этой мысли. Несколько мгновений он размышлял о том, что сделает, если узнает, что дракон виновен, но его прервала серия щелкающих звуков позади. Он обернулся и увидел, что оба детёныша заходят на кухню. Иккинг, тот, что поменьше, казалось, вёл или подбадривал другого. Что касается второго, он выглядел как точная копия Иккинга, только чуть крупнее и гораздо более настороженно — он постоянно оглядывался по сторонам. Трудно было представить, что это крошечное создание перед ним — то самое устрашающее существо, которое разрушало их башни во время налётов, которого Иккинг приручил и с которым он сам сражался на арене. И которое сражалось за них в последней битве. «Было бы легче, если бы это был любой другой дракон». Он закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Он не собирался причинять вреда дракону Иккинга. Это был просто ещё один дракон, как и все остальные, что жили в деревне. — Эм, у меня есть рыба. Мне ещё нужно её приготовить. К его удивлению, Иккинг покачал головой и запрыгнул на стол. — Ты хочешь её сырой? — спросил он, поднимая кусочек нарезанной рыбы. Иккинг кивнул и облизнулся. В каком-то смысле было логично, что его вкусовые предпочтения изменились. И всё же раньше Иккинг всегда отказывался есть сырую рыбу. Что ещё могло в нём измениться? Он выложил всю разделанную рыбу на тарелку и поставил её на стол. Он уже повернулся, чтобы взять столовые приборы, как вдруг понял, насколько это глупо. Иккинг вряд ли мог пользоваться вилкой. Его руки — Стоик отказывался думать о них иначе — казалось, имели неподходящую форму, чтобы держать прибор. Иккинг начал прямо ртом хватать маленькие кусочки рыбы. Вид того, как его сын вынужден есть, как животное, снова разбил ему сердце. — Я обещаю, что всё исправлю, Иккинг. Я найду способ вернуть тебя. Иккинг немедленно поднял взгляд от еды и серьёзно кивнул. Он не был точно уверен, что может сделать для Иккинга, но он что-нибудь придумает. И он должен будет действовать очень осторожно. Знание о том, что случилось, было не тем, что он хотел бы, чтобы остальные в деревне узнали. Он мог представить панику, которая возникнет, если станет известно, что люди могут превращаться в драконов. Никто не должен был узнать правду. Беззубик тоже запрыгнул на стол, и Стоик чуть не закричал на него, чтобы тот слезал. Он сдержался только потому, что Иккинг заурчал на Беззубика и подтолкнул к нему несколько кусочков рыбы. Если Иккинг хотел, чтобы Беззубик ел с ним, что ж, он не собирался отказывать Иккингу в его желании. Иккинг издал щебечущий звук, чтобы привлечь его внимание, и поднял лапу-руку, которая теперь была покрыта и рыбьей слизью, и золой. Ах, да. Он взял тряпку и миску с водой и поставил их на стол, чтобы Иккинг мог ими воспользоваться. Он думал, что Иккинг вымоет свои лапы-руки в воде, но вместо этого тот сделал вид, что пьёт воду, и с подозрением посмотрел на неё. Затем он поднял взгляд на отца и склонил голову в явной просьбе. Не вся вода, которую они использовали в доме для мытья, годилась для питья, поскольку зимой запасы были ограничены. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы принести другую кружку и наполнить её из запаса питьевой воды. Иккинг начал лакать из неё. Больше ему сегодня утром в доме делать было нечего, а в Большом зале его ждали некоторые обязанности. Кроме того, было бы очень полезно иметь время подумать обо всём, что случилось, и о том, что ему нужно сделать. В конце концов, не каждый день мёртвый сын возвращается в образе драконьего детёныша. — У меня кое-какие дела… в деревне. Ты будешь в порядке, если останешься здесь на несколько часов? Сейчас очень холодно, и я не хочу, чтобы ты замёрз там. Иккинг поднял взгляд от питья и вытирания и проворчал, словно говоря: «Конечно, я буду в порядке». — Хорошо, я вернусь и… э-э, оставайся здесь, внутри. Иккинг закатил глаза и застонал, но также улыбнулся отцовской заботе. Стоик надел свой тяжёлый плащ и задержался у двери, прежде чем открыть её. Он оглянулся на Иккинга с выражением, в котором смешались облегчение, боль и тоска. Казалось, он хотел снова обнять Иккинга, чтобы убедиться, что Иккинг действительно здесь. Он почти сделал шаг к Иккингу, но замер и отвернулся без единого звука. Дверь открылась, и порыв ледяного воздуха ворвался в дом, а плащ Стоика взметнулся за дверной косяк в зимнюю стужу. Иккинг был весьма озадачен тем, что только что произошло. «Странно, что это было?» Но через несколько мгновений он решил, что это не очень важно. Конечно, его отец был сбит с толку — он только что узнал, что его сын на самом деле не умер, а теперь жив в обличье дракона. Это было трудно осознать. Его отец сказал, что найдёт способ снова сделать его человеком, и Иккинг был уверен, что это возможно. В конце концов, с ним уже случилась одна поистине невероятная вещь, так почему бы не случиться другой? — Иккинг… — позвал Беззубик, прерывая его мысли. Беззубик оторвался от кружки и окунул лапу в воду. — Вода. Затем он сделал несколько желанных глотков воды и снова посмотрел на Иккинга. — Пить. «Вода, пить» — повторил Иккинг и легко запомнил слова. Он снова удивился тому, как легко все эти странные слова и звуки приходили ему на ум. Может быть, драконы действительно хорошо усваивают языки, хотя ему это всё ещё казалось маловероятным. Может быть, потому что их детёныши учатся быстрее. «Кто знает? Интересно, знает ли Беззубик, что случилось с нами обоими?» Это было возможно, но сейчас у него не было способа спросить. Сначала нужно было выучить больше слов. Беззубик доел последний кусочек рыбы и повернулся к Иккингу с очень довольным видом — теперь у него был полный желудок. Теперь, когда отец ушёл, ему не терпелось исследовать внутренности пещеры двуногого. Он спрыгнул со стола и полностью расправил крылья, чтобы спланировать на пол. Пройдёт очень много времени, прежде чем он сможет хотя бы попытаться летать, но чем раньше он начнёт тренироваться, тем лучше. — Иккинг, это твоё гнездо? Иккинг подумал, что Беззубик заинтересовался его домом, потому что он осматривался по сторонам. Это навело его на мысль: он мог бы показать Беззубику свою комнату. Предположительно, теперь их комнату. Если это всё ещё была его комната. «Придётся поговорить с папой, чтобы он разрешил Беззубику оставаться в моей комнате». — Беззубик. Иккинг спрыгнул со стола — гораздо успешнее, чем в первый раз, — и кивком поманил его в сторону своей комнаты. Мало что, казалось, изменилось. На стенах висели те же звериные шкуры, в коридоре царил тот же беспорядок. Если уж на то пошло, всё выглядело немного более потрёпанным, чем он помнил. Не то чтобы какой-либо Викингический дом можно было назвать опрятным, конечно, но его отец раньше никогда не был исключительно неряшливым. Как ни странно, дверь в его комнату была приоткрыта. И хорошо, потому что только тогда Иккинг понял, что иначе у него не было бы способа открыть её. Он понятия не имел, чего ожидать внутри. Он просунул нос в дверь и замер на пороге. Его комната выглядела точно так же, как в тот день, когда он ушёл из неё много месяцев назад по пути на тренировочную арену. Те же кучи приспособлений, металлических изделий и бумаг загромождали углы комнаты, одежда была как всегда разбросана, а кровать представляла собой полный кавардак. Пока Иккинг стоял неподвижно, погружённый в свои мысли, Беззубик был вне себя от возбуждения. Он запрыгнул внутрь и начал тыкаться носом и лапами во всё, до чего мог дотянуться. Всё это место пахло Иккингом! По крайней мере, пахло Иккингом-двуногим, и лишь слабо, но всё же безошибочно. — Мне нравится твоя пещера, Иккинг! Пока Беззубик был занят изучением обстановки, Иккинг смотрел на кровать. Его целью сейчас было забраться на свой письменный стол, чтобы увидеть, остался ли его дневник там, где он его оставил. Для этого нужно было забраться на кровать, чтобы оттуда спрыгнуть на стол. Если бы он смог добраться до своей тетради и найти карандаш, он, возможно, смог бы понять, как нормально писать — при условии, что это вообще физически возможно. Лучшим способом забраться, казалось, было вскарабкаться по одеялам, свисавшим с края кровати. Он посмотрел на свои когти и пожалел, что они были острее чем надо — помогли бы карабкаться. «Что ж, была не была». Сильным прыжком Иккинг смог ухватиться за простыни, хотя в какой-то момент пришлось использовать зубы, и сумел подтянуться наверх. Это удалось с первой попытки, даже если он слегка порвал одеяло. «Ха, кажется, я теперь понял, как прыгать». Он посмотрел на сбитые одеяла и, несмотря на цель своего прихода сюда, не смог устоять перед искушением. Он зарылся под них и прополз на животе, пока почти полностью не скрылся. Ему пришлось сознательно прижать крылья к бокам, чтобы они не запутались в одеялах. Всё ещё было очень странно использовать ранее не существовавшие мышцы, чтобы управлять крыльями, и делать это совершенно естественно. Колючая шерсть одеял ощущалась немного иначе, скорее всего из-за другой кожи. В кровати тоже было немного холодно, но то же самое можно было сказать обо всём доме, кроме места у очага. И всё же само действие — зарыться под одеяла — было утешительным. Оно возвращало воспоминания о ленивых, дождливых утрах, когда нечем было заняться и не было никаких обязанностей, до того как всё в его жизни покатилось под откос. Что-то пощекотало его хвост. «Что?» Он развернулся под одеялами, и хвост последовал за остальным телом внутрь его убежища. Он выглянул наружу и ничего не увидел. — Беззубик? Ответа не было. Все чувства обострились, он осторожно двинулся вперёд, к краю кровати. Присутствие не ощущалось напрямую, но Иккинг каким-то образом знал, что что-то находится над ним. Он поднял глаза и встретился с зелёными глазами всего в дюйме от своих и почувствовал прямо в лицо дыхание с рыбным запахом. Это было настолько неожиданно, что он испуганно вскрикнул. Беззубик засмеялся над ним. «Как он такой незаметный? Я даже не почувствовал, как он забрался на кровать». Иккинг встал на лапы, и одеяла на его голове поднялись вместе с ним. Он медленно вылез из-под одеял и подошёл к изголовью кровати. Между кроватью и столом был небольшой промежуток. Придётся прыгать. Он упёрся лапами в край кровати, глубоко вздохнул и оттолкнулся. Он успешно приземлился на стол и умудрился ничего с него не сбросить. Его тетради на виду не было. «Может быть, она в ящике». Но как открыть ящик? Нужно было как-то дотянуться до края и выдвинуть ящик из стола. Его хвост слегка дёрнулся, пока он искал решение. «Хвост». Он повернулся боком, перекинул хвост через край стола и обернул его вокруг ручки ящика. Он удивился тому, насколько сильным казался хвост и как легко ему удалось выдвинуть ящик на пару дюймов. Затем он смог открыть его шире с помощью лап. Тут он вспомнил, что Беззубик умудрялся спать в бухте, вися на дереве, используя только свой хвост. Быстрый взгляд внутрь ящика показал, что он пуст. Тетради не было. «Что ж, папа, должно быть, переложил её куда-то». — Иккинг! Он посмотрел туда, где Беззубик стоял в углу, уткнувшись носом в стопку бумаг. Что он там оставил? «Это похоже на…» «Мои рисунки!» Он спрыгнул обратно на кровать, а затем на пол. Он подошёл к Беззубику и увидел рисунки, которые так заинтересовали того. Это были рисунки Беззубика, которые он сделал через несколько недель после их первой встречи в бухте. Он изобразил Беззубика в разных позах. Спящий Беззубик с головой, частично скрытой под хвостовым плавником, любопытный Беззубик с широко раскрытыми глазами, тычущийся носом и лапой в седло и другие странные вещи, которые Иккинг приносил с собой, разъярённый Беззубик с оскаленными зубами и отведёнными назад ушами, и голодный Беззубик, жующий кучу трески. Также был его собственный набросок того, как они выглядят вместе, летя над Олухом. Это было не похоже ни на что, что Беззубик когда-либо видел раньше. Ну, не совсем. Иккинг делал рисунки на земле в бухте, но эти были гораздо более детальными. Увидеть явное изображение самого себя — по тому, как у сородича был только один хвостовой плавник — было невероятным ощущением, потому что он знал, что рисунок сделал Иккинг. Он повернулся к Иккингу, улыбнулся и поставил лапу на один из рисунков. — Это я! Иккинг кивнул в знак согласия. — Да. Беззубик. Затем его уши поднялись, когда ему в голову пришла идея. Было одно конкретное слово, которое он очень хотел научиться произносить. Он склонил голову набок и вопросительно заурчал: — Беззубик нет рыба. Иккинг нет рыба. Беззубик Иккинг? Он положил лапу на рисунок. — Рыба нет. Беззубик сначала очень растерялся. Конечно, они с Иккингом не были рыбой. Затем он понял, что Иккинг пытается выяснить, как они называются. — Сородичи, мы сородичи. — Сородичи, — повторил Иккинг. Затем он посмотрел на Беззубика, поднимая лапу к собственной груди, и задал вопрос, который не давал ему покоя с тех пор, как он проснулся вчера. — Иккинг не сородич? Уши Беззубика поникли, и он раздражённо заворчал. Иккинг спрашивал, почему он сородич, а не двуногий. Как он мог объяснить это Иккингу, если сам не до конца понимал этого? Он повесил голову. Пройдёт некоторое время, прежде чем Иккинг будет понимать достаточно, чтобы он мог хотя бы начать объяснения. Та жизненная сила, которую он использовал, давно исчезла. Он даже не мог вспомнить, каково это было. Наконец он поднял взгляд на Иккинга и покачал головой, давая понять, что не может этого объяснить. Ещё он очень боялся того, что Иккинг скажет или сделает, когда узнает, кто был виновен в том, что с ним случилось. Неужели Иккинг возненавидит его за это, правда? Иккинг был слегка раздражён своей неспособностью получить ответы, которые он хотел, и досадливо проворчал. И всё же он знал, что должен продолжать учиться, если хочет иметь хоть какой-то шанс понять своё положение. Несколько минут спустя, после множества жестов с обеих сторон, он выучил слова «крылья», «хвост», «ноги», «зубы» и другие простые для запоминания слова. Как бы терпеливо Беззубик ни старался быть, но будучи детёнышем, он имел слишком много энергии, чтобы долго сидеть на месте. — Мы должны поиграть! У него была и идеальная игра. Более того, Иккинг должен был её узнать, поскольку они играли в неё несколько раз в бухте. Обычно это заканчивалось тем, что он сидел на Иккинге или Иккинг оказывался в озере после того, как его поймали — и он был уверен, что Иккингу это очень нравилось, судя по тому, как он кричал, когда его подбрасывали в воздух. Беззубик припал к земле, поднял лапу и легонько подтолкнул Иккинга в плечо, прежде чем быстро отпрыгнуть на несколько шагов. Иккинг оглянулся на Беззубика в замешательстве. «Что, Беззубик?» Затем он заметил позу Беззубика: припавший к земле, прищуренные глаза устремлены на него, хвост слегка подрагивает. Готов прыгнуть. «О нет». Каким-то образом он увидел момент, когда Беззубик начал переносить вес, отталкиваясь задними лапами. Иккинг едва увернулся от прыжка, бросившись в сторону. Он воспользовался кратким мгновением, когда Беззубик потерял равновесие, чтобы выскочить за дверь и помчаться по коридору так быстро, как только мог. С каждой секундой он слышал, как шаги сзади приближаются. «Как он такой быстрый?» Он уже собирался свернуть за угол и прыгнуть в гостиную, когда что-то, похожее на тиски, сжало его хвост, и его резко остановили. Он взглянул через плечо и увиденное заставило его хотя бы усмехнуться. Беззубик, выглядевший очень самодовольным, держал его хвост у себя во рту. Он игриво подёргал его, пожевал, а затем отпустил. — Легко, теперь ты. Иккинг был совершенно сбит с толку. Почему Беззубик был таким быстрым по сравнению с ним? Конечно, Беззубик гораздо лучше чувствует себя в роли дракона, потому что он и должен им быть. Но это не объясняло, почему Беззубик был намного быстрее даже в простом беге. Беззубик заметил, что Иккинг выглядит озадаченным тем, как его так легко поймали. — Смотри. Он взъерошил крылья и позволил им обвиснуть по бокам, а также позволил хвосту волочиться по земле. — Нет. Затем он прижал крылья к бокам и держал хвост выше земли, оставляя на земле лишь самый кончик. — Да. Иккинг один раз кивнул в знак понимания и сделал необходимые корректировки. «Ах, ну да, я забыл об этом. С ними было трудно бегать». Сделав это, Иккинг сделал ещё одно открытие о себе. Несмотря на то, что его хвост был очень гибким, он был очень сильным. Он мог держать его целиком над землёй, даже не чувствуя дискомфорта. На самом деле, это совсем не было странным, если подумать, поскольку хвост играл такую важную роль в управлении полётом. Но размышления о механике полёта могли подождать. — Иккинг, Беззубик играть? — прорычал Иккинг. С этими словами Иккинг протянул лапу, толкнул Беззубика и дал ему небольшую фору, прежде чем самому прыгнуть в гостиную. Глаза Беззубика сверкнули весельем, когда он поскакал за ним. — Да, мы играем. Их радостные писки и игривое рычание эхом разносились по залам некогда тихого дома.

***

Стоик брел по снегу к дому Плеваки. Тот находился прямо рядом с кузницей, чтобы деревянная нога Плеваки не слишком мешала ему добираться до работы. Впервые с наступления зимы Стоик не замечал леденящего холода в воздухе. Его разум был поглощён одной повторяющейся мыслью. «Мой сын — дракон… Мой сын — дракон…» Поначалу он был абсолютно счастлив от того, что его сын всё ещё жив. Это было гораздо больше, чем он когда-либо мог надеяться. Однако момент, когда он увидел, что Иккинг не может есть так, как должен есть человек, изменил его чувства. Это было совершенно неестественно. По крайней мере, если бы Иккинг действительно умер, он бы сидел за Столом Королей в Вальхалле за свои храбрые деяния. Он заслужил бы величайшую славу, на которую только мог надеяться викинг в жизни. Но теперь… Его сын был заперт в чужеродном теле и совершенно не мог делать то, что должен был делать. Не было никакой возможности, чтобы Иккинг мог быть его наследником и стать вождём. Он не мог жениться, как того требовал обычай, чтобы произвести наследника. Это будет концом имени Хэддоков, его собственной линии. Более того, он не был даже уверен, сможет ли Иккинг теперь угодить богам и заслужить либо Вальхаллу, либо Поля Фо́лькванг. Он мог быть осуждён на ту же участь, которая ожидала драконов и других простых зверей после их смерти. Он должен был найти способ вернуть своего сына — ради них обоих. Из трубы дома Плеваки поднимался дым. «Ах, должно быть, он уже проснулся». Тук. Тук. Он подождал немного, пока Плевака откроет дверь. Пока ждал, его поразило, что он понятия не имел, чем тот теперь занимается в свободное время. Чем можно заняться, когда сидишь взаперти дома зимой? Он услышал, как отодвинулся засов, и через мгновение дверь распахнулась внутрь. Его взору предстало самое странное зрелище. Плевака стоял там совершенно без рубашки с книгой в кожаном переплёте в своей здоровой руке. Стоик закрыл глаза при виде обширного живота своего друга детства, который был ещё больше, чем он когда-либо мог припомнить, и попытался выдать это за реакцию на холод. — А, доброе утро, Стоик. Что привело тебя в мою скромную обитель так рано? «Ты понятия не имеешь…» — Можно войти, Плевака? — О, конечно. Заходи и чувствуй себя как дома. Боюсь, у меня нет ничего для тебя перекусить. — Я не голоден, я уже поел. Не отказался бы от выпивки. — А вот с этим я могу помочь. Они уселись друг напротив друга за столом. Хотя у него не было еды под рукой, Плевака всегда держал запас эля. Он разлил им обоим по кружке, одну из которых Стоик принял с благодарным кивком. Они сделали по большому глотку и снова посмотрели друг на друга. — Итак, вождь, что у тебя на уме? Сомневаюсь, что ты прошёл весь этот путь только ради моего пойла. Стоик махнул на него рукой. — Нет, сегодня я просто Стоик. — О, отлично. Так что у тебя на уме, мой старый друг? — Ты когда-нибудь… хотел чего-то, что кажется совершенно невозможным, но ты знаешь, что это каким-то образом возможно, однако понятия не имеешь, как этого добиться? Плевака лишь приподнял одну бровь. — Я имею в виду, если бы это было что-то по-настоящему важное для тебя. Представь, что если бы Вал всё ещё была жива где-то в мире, и я знал бы, где она, но не знал бы способа добраться до неё. Плевака прищурился. — Стоик, мне не нравится, куда ты клонишь. Если это насчёт Иккинга… Стоик закрыл глаза и глубоко вздохнул. — Нет, Плевака, я обещаю тебе, что я не… скорблю… по Иккингу. Это простой вопрос. Может быть, другой вопрос… Ладно, какое самое важное правило быть вождём? — Что ты защищаешь тех, за кого отвечаешь. — Да, вождь защищает своих. Отец должен делать то же самое для своих, для своей семьи. Что, если бы у тебя не было того «несчастного случая» и ты смог бы завести собственную семью? Что бы ты сделал в той ситуации, о которой я рассказал, с Вал? Стоик положил обе руки на стол и пристально посмотрел на Плеваку. — Есть ли что-то, чего хороший отец не сделал бы ради своей семьи? Плевака на мгновение задумался. — Ну, если бы я знал, что кто-то, кого я люблю, жив, как ты сказал, думаю, я бы сделал всё возможное, чтобы вернуть его. — А что насчёт чего-то невозможного? Плевака на мгновение открыл рот в полном замешательстве. — Э… ты уверен, что это твоя первая кружка сегодня? Стоик действительно усмехнулся. Плевака сделал то же самое и понял, что не слышал, чтобы он хотя бы приближался к смеху с тех пор… как это случилось много месяцев назад. — Ага, уверен. Ты прав, забудь, что я упомянул. Просто сегодня мне нужно о многом подумать. — Что привело тебя в такое настроение? — Ну, э-э, яйцо… оно наконец… вылупилось. Рот Плеваки снова открылся, и на этот раз так и остался открытым, а его глаза тоже расширились. — Почему ты не сказал раньше! Поздравляю, Стоик, у тебя теперь есть свой собственный дракон! — Плевака… — Я уже вижу это, ты научишься тренировать своего дракона, единственную Ночную Фурию. — Плевака. — Только представь, ты сможешь летать на нём и… — Плевака! Плевака наконец замолчал. Но всё же детёныш Ночной Фурии! Мысль о том, что Олух станет первой деревней, которая приручит Ночную Фурию, была слишком захватывающей, чтобы кузнец мог долго её игнорировать. Однако он не мог понять странное выражение лица Стоика. — Прости, я просто немного разволновался. В чём дело, Стоик? — Их двое. — Чего? — Две Ночные Фурии. Плевака был ошеломлён и сделал ещё один глоток своего напитка. — Но было только одно яйцо. — Да, и сейчас у меня дома едят рыбу два детёныша Ночной Фурии. — Ух ты, Стоик, это потрясающе. Тебе действительно повезло, знаешь ли. — Конечно. — Ты не выглядишь очень взволнованным для того, у кого только что появились два собственных детёныша Ночной Фурии. В чём дело? Стоик барабанил пальцами по столу и несколько раз открывал рот, чтобы заговорить, но каждый раз замолкал, прежде чем что-то сказать. Плевака заговорил первым. — Нет, ничего не говори. Я понял. Ты не уверен, как правильно их растить. Что ж, не волнуйся, я смогу помочь с чем угодно. Не то чтобы я эксперт или что-то в этом роде, но думаю, я знаю кое-что, что должно помочь с ними. — Спасибо, Плевака. Я сомневаюсь, что у меня будет много проблем с этими… новорождёнными. Плевака чуть не сделал остроумное замечание, чтобы подшутить над Стоиком по поводу его злоключений при воспитании Иккинга, но решил не делать этого. У него всё же не полностью отсутствовало чувство приличия. — Что ж, если тебе понадобится совет, когда они начнут грызть вещи или устраивать беспорядок, просто дай мне знать. — Ага, дам. Стоик взглянул на наполовину пустую кружку, взял её и снова поднял в воздух. Плевака последовал его примеру, и они коротко кивнули друг другу, прежде чем допить остатки эля. — Стоик, как думаешь, я смогу увидеть их в ближайшее время? Стоик заметно напрягся на мгновение, прежде чем ответить. — Я имею в виду, они единственные известные нам Ночные Фурии. Никто из всадников не видел ни одной другой. — Конечно, Плевака. Только тебе нужно прийти после полудня. Я буду в Зале утром, а потом мне нужно пополнить запасы рыбы. — Меня устраивает. Я пока вернусь к своей книге. — Кстати, что ты читаешь? Я не знал, что тебе нравится читать. — Я и сам не знал… Но в прошлом году Йохан привёз несколько книг о кузнечном деле из своих путешествий дальше на юг. Поскольку драконы больше не нападают на нас, здесь теперь гораздо больше торговли. Я также учусь вязать. Стоик моргнул. — Ух ты, никогда не думал, что услышу такое, — пробормотал он. Плевака в отчаянии поднял руку. — Что? Это необходимый жизненный навык. Задумчивая тишина повисла в воздухе. Наконец, Стоик нарушил её другим вопросом, который вертелся у него в голове. — Плевака, что с нами происходит? — Что ты имеешь в виду «что с нами происходит»? — С драконами и всем таким. Все согласны, что хорошо, что они больше не пытаются нас убить, но мне кажется, что мы становимся слабее. — В каком смысле? — Ну, мы больше не тренируемся, как раньше. Молодёжь хочет учиться тренировать драконов, а не владеть мечом, управлять лодкой или возглавлять отряд. Мы не… — он указал на кузницу, — строим оружие, как раньше. Мы так долго сражались с драконами, что перестали совершать набеги на материк. Кто мы теперь? Кучка пастухов, рыбаков и укротителей драконов на каком-то забытом острове в небытии? Что случится, когда наши враги вернутся, а никто из живых уже не будет помнить, как держать копьё или отражать удар молота? Как мы будем защищать себя? — Я полагаю, драконам не понравится, если на их хозяев нападут, — ответил Плевака. Стоик ударил кулаком по столу. — Но именно в этом моя мысль! Мы бы не защищали себя сами. Это звери защищали бы нас. Не в наших обычаях полагаться на кого-то… на что-то ещё. Как кто-нибудь из нас попадёт в Вальхаллу, если не будет битв, которые нужно выиграть? Если мы забудем, как быть воинами. Плевака нахмурился. — Ты говоришь так, будто разочарован тем, что у нас сейчас мир. И не волнуйся, битвы всегда найдутся. Ну и что, если мы начнём использовать драконов, чтобы сражаться за нас, вместо того чтобы использовать только своё оружие? Думаю, ты согласишься, что нужна отвага, чтобы тренировать этих зверей. Это не то же самое, что нестись на армию только с топором, но это всё равно храбрость. Стоик откинулся на спинку стула и тихо вздохнул. — Так много изменилось, Плевака. Даже больше, чем ты знаешь. Не знаю, сможем ли мы все измениться вместе с этим, и хорошо ли это вообще. — Ну, не переживай. Что изменится, то изменится. Всё просто. Можешь биться головой о ту скалу из истории, которую ты мне рассказывал, если не можешь этого принять. Я же, конечно, рад, что мне не нужно беспокоиться, что мой дом сожгут, пока я в нём, или что меня утащат. — Ага, как будто это могло случиться, — Стоик махнул рукой в сторону живота Кузнеца. — Именно, это моя последняя линия защиты, — ответил тот с усмешкой. — Да, уверен, что именно в этом причина, — Стоик покачал головой и поднялся из-за стола. Это было так похоже на Плеваку — шутить таким образом. Хозяин дома тоже встал и проводил его до двери. — Что ж, увидимся позже. — Ага, хороший разговор. Я, наверное, зайду в Зал перекусить. Не терпится увидеть твоих новоприбывших. Стоик кивнул и шагнул в проход в сугробе. Плевака закрыл дверь, а Стоик поплотнее запахнул плащ от леденящего ветра и направился к Залу. «Мне нужно будет поговорить с Иккингом до того, как Плевака придёт. Нельзя позволить ему узнать, что случилось».