Глава 4 Перо

      Когда сидишь ночами в больнице, в голову забредает всякое. Например, правильно ли он делал, отдавая свое драгоценное время вот таким ночным дежурствам.       Теодор Нотт всегда считал время валютой: его можно тратить, можно инвестировать, можно сжечь — главное, чтобы это было осознанно. До недавнего времени он в основном тратил его на собственные исследования: кабинет и оборудование в маггловском Лондоне, бумага, стекло, электричество, нейтральные цифры на приборах, которые никогда не делают вид, что тебе рады. Исследования сжирали бюджет клиники, деньги инвесторов, министерские гранты, и всё равно было недостаточно. Наука не умеет ждать, когда у тебя появится удобный график и кругленькая сумма на счету.       Но послав в преисподнюю семью, приходилось выгребать из этого дерьма как-то самому. Смены в Святом Мунго оказались одним из способов: за них платили, не так щедро, как хотелось бы, но стабильно. И ещё это было место, где человеческие тела и разумы ломались не метафорически, а вполне наглядно.       Нотт зевнул, достал склянку с бодрящим зельем, пригубил и невидяще уставился в пергамент.       Стол был завален папками. Они стояли столбиками на полках, как маленькие башни, готовые рухнуть на шею любому, кто имел неосторожность пройти мимо.       Ничего любопытного, одни и те же случаи. Дисфункция зрительных каналов при наложении заклинаний. Синдром произвольной вербализации чар. Осложнения после проклятий, последствия “Обливиэйта” — и небрежно подшитая заметка: самоналоженный, сознательный, без свидетелей.       На последнем деле он задержался дольше, чем собирался. Кирк Джонсон, сорок восемь лет. Самоналоженный Обливиэйт. Похоже на Локонса — и одновременно сложнее: этот волшебник вместе с памятью лишился магии.       И это, как шип на ядовитых тентакулах укололо его, напомнив об Уизли.       С той памятной свадьбы прошло несколько месяцев. Если быть точным — два месяца и двадцать два дня.       Красивая дата, улыбнулся он без тени веселья своим мыслям. Цифры всегда выглядели аккуратно, пока не прячешь за ними живых людей.       Рыжая ведьма плохо приняла его отказ. Не то чтобы “плохо”: она просто саботировала их встречи. Через неделю после их стычки прилетела сова: плохо себя чувствует. Потом она появилась ещё через неделю, и из неё нельзя было вытащить ни одного слова о значимом. Работа, семья, сплетни редакции. Пустой светский разговор — тот тип шума, от которого он отвык, потому что перестал ходить туда, где его производят.       Нотт пытался направлять, задавал вопросы, ставил маркеры. Джинни обходила их, как обходят лужи, не ускоряя шаг. Через час поднялась и выпорхнула из кабинета без громкого хлопка дверью, без крика, без сцены.       Потом она сослалась на отпуск и исчезла. Внутри него это вызывало злость, вязкую, неприятную, текущую по венам расплавленной лавой. Он отказывался признавать её, потому что злость — чувство глупое. А он привык считать себя умным.       И всё равно в голове вспыхнуло точное количество дней с последней встречи, словно мозг сам ставил галочки в календаре: вот тут ты проиграл контроль. вот тут она победила. Но загадка не отпускала.       Он искал похожие случаи. Не находил. Ещё бы: где ты найдёшь вдову Избранного, женщину, которая пережила войну, потери, публичную роль — и вышла оттуда с гордо поднятой головой. И при этом внутри всё равно развалилось: воля, магия, память.       Нотт видел множество расстройств после семи лет войны. Кому-то повезло больше, кому-то меньше.Некоторые пациенты выглядели нормальными и срывались на звуке ложки о чашку. Другие держались до последнего, пока тело не начинало говорить вместо них: тремор, бессоница, пустота.       Иногда он задавался вопросом, что было бы с ним, останься он в Британии.       Хороших исходов не находилось.       Отец настаивал на Чёрной метке, на служении идее, которая обещала правильное будущее. Скучал ли Тео по поместью, дорогим мантиям, вечеринкам, ядовитым кулуарным разговорам? По условным улыбкам, которыми обмениваются те, кто ненавидит друг друга годами?       Не очень.       Ему было наплевать на этот бред с детства. Кристофер Нотт пропустил момент, когда можно было слепить из сына нужную ему форму: ему всегда было не до наследника. Очередной артефакт был важнее воспитания.       Мать, урожденная Эйвери, никогда не была фанатичной последовательницей. Тихая, отстранённая, она пряталась в книгах и искусстве. В доме можно было открывать музей: маггловская живопись, музыка, литература — вещи, которые в чистокровных гостиных принято презирать вслух и коллекционировать втайне, ведь когда-то ещё до статута секретности сильные мира сего благоволили магам и одаривали их самыми изысканными дарами. Александра любила свои книжки и картины, рассказывала с детства о писателях и художниках маленькому Тео вместо сказок. Писала для него рассказы, зачарованы вала собственные картины. Особенно любила пейзажи, где внимательный зритель мог найти скрытых на первый взгляд магических существ.       Потом она ушла.       А маленький Тео остался один в пустом поместье, где предметы любили больше людей. Отец был помешан на магических свойствах вещей. В его коллекции были редчайшие артефакты — красивую форму им придавали как подарок, но смысл всегда был внутри. Нотт-старший искал силу, власть, влияние.       А Тео, странным образом, проникся любопытством к людям.       Люди были сложнее любого артефакта. В них было больше слоёв. Больше ошибок. Больше непредсказуемости.       Он учился читать мышцы, запоминать названия костей, следить, как мысль превращается в движение, и как движение выдаёт мысль. Ему нравилась эта честность: тело никогда не врет полностью.       Отец этого не понимал.       В тот год он вдруг вспомнил про сына — достаточно, чтобы попробовать женить и обратить в служение высшему благу, выпихнув в водоворот войны. Тео было девятнадцать. Он хотел познавать тайны бытия, а не отрабатывать проклятия, уничтожающие жизнь.       Тогда его вытащил Малфой по старому знакомству. И Тео повезло: он оказался в Новом Свете, нашёл наставника, работу, учебу. Там его называли вундеркиндом, и это звучало почти приятно, пока он не понял, что это тоже форма ошейника.       Он построил наполненную благополучием жизнь в Америке, с какой стороны не посмотри. Работа, друзья, женщины, готовые разделить с ним что угодно.        И всё равно внутри зудел голос: чего-то не хватает.       Он променял стабильность на съемную квартиру в Лондоне, серо-зеленый кабинет и ночные дежурства в Святом Мунго, и до сих пор не мог сформулировать, почему именно так.       В четыре утра он встал из-за стола. В отделении было тихо; пациенты спали. Он мягко прикрыл дверь и поднялся на седьмой этаж.       Кафе в это время было практическим пустым. Сонная полноватая ведьма лет тридцати перекусывала вегетарианским сэндвичем — только что закончила смену в приёмной. Она улыбнулась ему немного устало, немного кокетливо, немного “почему бы нет”.       — Доброе утро, Персифона.       — И тебе, Тео. Как дежурство?       — Тишь и благодать. Никаких происшествий в моём отделении.       — Да уж, кому везёт… — она закатила глаза. — А вот ребятам с первого этажа не очень. Всю ночь им везли пациентов. Последняя оказалась особенно… неуправляемой. Не думала, что зачарованные перья могут иметь такие последствия.       — Что? — навострил уши Нотт, до этого слушавший в пол уха.       Персифона оживилась, радуясь интересу:       — Да девчонку притащили. Говорят, допоздна работала, и тут её перо… с ума сошло. Может, фанат проклял.       — Фанат? Какая-то известная персона?       — Да не то чтобы… журналистка. Но ты же знаешь, квиддичные болельщики. А она вроде как звезда спортивной колонки. По турнирам мотается, интервью берёт у игроков…       У Нотта в голове что-то щёлкнуло. Как будто последнюю деталь положили в пазл, и картинка стала предельно ясной.       Он резко встал.       — Она в каком отделении?       — Проклятые предметы. Тео, ты чего так…?       Он уже не слушал. Быстрым шагом направился к отделению несчастных случаев от артефактов.       Коридоры и лестницы Святого Мунго всегда казались ему лабиринтом, который живёт своей жизнью: сегодня он длиннее, чем вчера. Он почти бежал, распахивая двери. У входа в отделение он едва не врезался в Макса Брауна. Тот как раз собирался уйти.       — Нотт? Какими судьбами?       — Сюда привезли сегодня ночью Уизли?       — Э… да, — протянул Браун, явно не понимая, почему у Теодора такой голос.       Браун был молодым целителем, который только закончил практику в академии и недавно начал самостоятельную работу. Он, конечно, работящий парень, но неужели здесь был только он? Тео раздраженно поглядел на него, вспоминая как тот рассказывал о забавных провалах на экзаменах еще несколько месяцев назад. И этот человек принял Джинни?       — Что с ней? — спросил Нотт. В голосе уже звенело. Он заставил себя выпрямиться, придать лицу выражение старшего коллеги, который просто уточняет. — Какие симптомы, Браун?       — Частичная потеря зрения, острые головные боли, судороги, отёк… Привезли, потому что соседи услышали крики. В руке было зажато перо. Она не могла его выпустить. Мы отняли, сейчас на экспертизе. Хотя отбивалась она как львица. Пришлось дать успокаивающее и сковывающие чары.       — Неконтролируемая магия?       — Наоборот. Её нет. Будто она маггла. Но это еще цветочки. Сначала она уверяет, что ей пятнадцать. Потом — что двадцать. Потом спрашивает про какого-то Тома. Через минуту не помнит, что спрашивала.       Тео громко и грязно выругался, Браун отшатнулся. Он никогда не видел, чтобы целитель Нотт выходил из себя.       — Вы совсем идиоты? — холодно сказал Тео. — У нее же явные проблемы с магическим ядром и нарушения работы мозга. Почему вы сразу ее ко мне не привели?       — Нотт, ты же… ты не специалист по артефактам…— невнятно пробормотал Бран, слабо отбиваясь от нападок.       — Какие артефакты? — его голос стал тише. — Она это перо зажимала в приступе, а не от того, что оно проклято. Куда ее положили?       — Палата в конце коридора. Налево.       Не теряя больше времени, Нотт стремительно зашагал в указанную сторону. Дверь с легкостью поддалась его напору. Он залетел в палату и устремил взгляд на лежащую со стеклянными глазами девушку. Ее взгляд упирался в потолок, она не спала, но и не бодрствовала в привычном понимании. Эти недоумки даже не смогли ввести ее в сон. На тумбочке стояли баночки. Стандартный набор. Уместный для панических атак и головной боли. Бесполезный для пожара.       На диагностической диаграмме очаг приступа всё ещё пылал. В такие моменты этика превращается в роскошь, которую могут позволить себе те, у кого есть время. Нотт не стал ходить кругами. Он проник в её сознание осторожно, как хирург в брюшную полость: без лишних движений, без самодовольства. Хрупкие перегородки, уже запечатанные участки, которые трогать нельзя. Её магическое ядро горело, не ярко, а глубоко, как торф: кажется, что сверху всё спокойно, а внутри тлеет.       С ядром он ничего не мог сделать сейчас. Но он мог остановить разрушение вокруг. Он наложил тонкую прозрачную “плёнку”, защитный слой на те отделы памяти, которые ещё держались. Их нельзя тревожить. Если треснут, всё посыпется.       Выскользнув из её сознания, он наложил заклинания, снимающие отёк и острую магическую афазию. Смешивал чары как лекарства.       Джинни шумно задышала. Глаза закатились. Рука судорожно сжала простыню. Зубы показались в нездоровом оскале, челюсть свело.       Нотт приостановился и заставил себя забыть, что перед ним лежит Джинни Уизли.Он действовал отстранённо . Внутри него включился тот холодный режим, когда перед тобой не человек, а система симптомов. Это единственный способ не разрушиться вместе с пациентом.       Её дыхание постепенно выровнялось. Лицо отпустило. Смертельная бледность ушла, и веснушки на коже больше не выглядели, как брызги крови на снегу. Руки расслабились. Лицо выражало покой.       Только тогда он позволил себе выдохнуть. Кризис миновал. Не факт, что без последствий. Помощь могла быть оказана поздно. Но лучше поздно, чем никогда.       Он взял её за руку и крепко сжал ладонь. Кожа прохладная, влажная. Он убрал пот со лба быстрым движением палочки, проверил её снова: организм приходил в норму. Она проспит до утра.       Шорох ткани заставил его открыть глаза.       Он сам не заметил, как уснул, согнувшись на стуле несколько часов в неудобной позе. Тело требовало движения. Он выпрямился и встретился с янтарными глазами, которые знал теперь слишком хорошо.       Джинни смотрела на него рассеянно. Её сознание плавало под действием седативного. Лицо почти без выражения. Но там где-то уже проступала она.       — Тео? — голос был тихим, слабым, не таким каким обычно говорила рыжая уверенная в себе ведьма.       — Да, Джинни. Я здесь.       Она попыталась приподняться... не получилось. С шумным вздохом упала на подушки.       — Где я? Что случилось?       — В Святом Мунго. У тебя был приступ.       Он увидел, как расширяются её глаза. Как к ним возвращается привычная острота.       — Что?..       Утреннее солнце озаряло комнату. В его лучах её глаза горели ярче. На лице читался неподдельный шок, но выглядела она лучше. По крайней мере, его она узнала и вопросы задавала осмысленные. Реакция была стандартной.       Он отслеживал её дыхание, взгляд, мимику. От его внимательных глаз ничего не укрывалось.       — Ты вчера поступила в больницу. У тебя были судороги, отёк, потеря зрения, бред. Ты путалась во времени. Искала какого-то Тома. Тебя нашли с пером в руках.       На этой фразе в её глазах что-то промелькнуло. Он успел это заметить, но не смог интерпретировать.       — Перо? Где оно? — голос чуть жёстче, чем нужно; слишком собранный для человека, который только что проснулся в больнице. Уже никакие лекарства на неё не действовали. Стресс свернул весь эффект.       — Забрали на экспертизу. Бригада решила, что предмет проклят, поэтому тебя положили в отделение проклятых артефактов.       Она нахмурилась, а потом её лицо приняло отстранённое выражение. Это был уже привычный паттерн: она отгородилась. Значит, там есть что скрывать. Но давить нельзя. И тем более лезть в её разум, когда она в сознании. Нотт не позволил себе ни раздражения, ни сочувствия. Только точность.       — Джинни, чем ты занималась этой ночью?       Её губы дрогнули, она посмотрела в окно, словно там было что-то невероятно интересное.       — Да так… писала…       — Для работы?       — Нет.       Он уловил знакомые интонации. Девушка недоговаривала. Он знал эту её манеру: открытая ложь бы легко раскрылась, и она всегда выбирала полуправду. Он осторожно попробовал прощупать почву:       — Джинни… вы часто пользуетесь этим пером? Она приподняла бровь, и на секунду в ней проступила прежняя Джинни — нахальная, живая, раздражающая.       — Нотт, серьёзно? Ты опять предлагаешь «выкать»?       Он тяжело выдохнул, как человек, который на секунду вспомнил, что тоже живой, а потом снова стал профессионалом.       — Так что? Ты часто пишешь им?       — Нет, это подарок. Обычно я им не пользуюсь, но тут что-то нашло.       Она тряхнула головой, отгоняя образы, мелькавшие перед глазами. Рыжие волосы вспыхнули. Он бы отдал всё, чтобы узнать, о чём она сейчас молчит. Каждый их диалог неизменно превращался в цепочку полуправд.       Он видел, как она делает это снова: «что-то нашло» вместо «я». Снять ответственность, пока не поздно. Спрятаться в грамматике. Ему хотелось спросить грубее. Хотелось прижать её вопросом. Хотелось наконец перестать ходить вокруг этого чёртова блока, который она носила в голове, как мину.       Но он знал: если давить, она уйдёт в темноту. И в темноте он её уже не поймает.       — Я тебя на некоторое время оставлю, — он взглянул на часы на руке. — Мне надо закрыть смену, уже почти семь утра. Я загляну, как расквитаюсь с документами.       Она хотела было что-то сказать, но проглотила слова. Потом улыбнулась — широко, ослепительно, так, как умела только эта женщина.       — Хорошо. И… спасибо за помощь.       — Всегда пожалуйста. Но было бы здорово, если бы больше спасать тебя не приходилось.       — Так ты мой целитель, это твоя работа, — усмехнулась она.       — Полегче, Уизли. А то я начну думать, что через неделю вновь увижу тебя в своём кабинете.       Усмешка слегка поблекла. Упрёк считался безошибочно. Он видел, как ей стало стыдно: щёки покраснели, глаза ушли в сторону.       — Если смогу дойти, то буду, — тихо сказала она.       — Сможешь, — так же тихо ответил он, потом уже громче добавил: — А сейчас мне надо идти. Вернусь, как только смогу. До встречи. С этими словами он вышел из палаты. Жёлтая мантия мелькнула в коридоре, дверь мягко захлопнулась.       Больница снова окружила его привычными атрибутами: стерильный свет, запах зелий и старой магии в камне, чужие шаги и голоса. Он шёл по коридору и пытался держать лицо, будто ничего экстраординарного не произошло. Только внутри что-то стягивалось в узел.       Перо.       Перо было слишком удобным объяснением. Отделению так хотелось верить, что всё дело в артефакте. Разложить мир по полочкам: проклятый предмет, стандартный набор зелий, отметка в журнале. Закрыли смену. Следующий.       Он дошёл до своего этажа, механически подписал пару пергаментов, кивнул коллеге, выслушал дежурного, которого вовремя нашёл на замену злополучный Браун, пока Нотт дремал в палате у Уизли. Тот рассказал про очередной «синдром вербализации» так, будто это интересный анекдот. Тео слушал, отвечал, отмечал детали — и одновременно думал, как добраться до пера быстрее, чем оно окажется на полке «необъяснимое» и там сгниёт. Надо было разобраться и с ним, даже если наводка ведёт в никуда.       В семь двадцать он уже стоял у дверей лаборатории проклятых предметов.       — Нотт? — поднял голову дежурный артефактор, худой мужчина с тонкими руками и привычкой чесать висок, когда думает. — Ты чего тут? У нас смена закончилась, всё уже в журнале.       — В журнале у вас обычно и здравый смысл, — саркастично сказал Тео, всё ещё слегка на взводе. — Мне нужно перо из ночного поступления. Журналистка. Уизли.       Артефактор мгновенно насторожился. Фамилия Уизли всегда несла отпечаток былой войны. Слава героев не утихала, а сестра прославленного Рональда Уизли была лакомым кусочком для сплетен.       — Оно на карантине, — сухо сказал он. — Мы его ещё не вскрывали. Оно…       — Оно почти убило человека, — оборвал Тео. — Я не пришёл у вас отбирать игрушку. Я пришёл не дать вам её сломать. Я обследовал пациентку полчаса назад, теперь Уизли под моим наблюдением.       Мужчина поморщился, но подошёл к шкафу и вынул длинный узкий контейнер, обмотанный чарами так плотно, что воздух вокруг него выглядел чуть темнее.       — Не трогай голыми руками, — предупредил он.       — Я не Браун, — отозвался Тео, хотя мысленно поблагодарил того за предусмотрительность насчёт его замены.       Контейнер покоился на столе. Тео не спешил открывать. Сначала провёл поверх ладонью, не касаясь, и прислушался, как обычно делал с пациентами: где болит, где греет, где молчит.       Магия внутри была… странная. Не «тёмная» — он давно так не делил. Скорее дёрганая. Как если бы предмет не прокляли извне, а вплели в него что-то личное.       — Кто принёс? — спросил он, не отрывая взгляда от контейнера.       — Бригада с вызова. У соседей шум, крики. Говорят, перо было зажато в кулаке, — артефактор скривился. — Как будто оно держало её, а не она его.       Тео кивнул. Это сходилось с «никак не могла выпустить».       Он открыл контейнер.       Перо лежало на бархатной подложке, красивое, почти наглое в своей элегантности: тёмное, с зелёным отливом, серебряный наконечник. Не фабричное. Ручная работа. На обойме у основания — тонкая гравировка, которую почти невозможно заметить, если не знаешь, куда смотреть.       Тео наклонился ближе.       — Это не магазинное, — сказал он вслух.       — Ясно, что не магазинное, — фыркнул артефактор.       Тео не ответил. Он достал палочку и аккуратно, почти нежно, снял первый слой чар карантина. Потом второй. Потом третий. Он работал так, как работал с мозгом: не ломать, не торопиться, не думать, что ты умнее системы.       Перо откликнулось. Сначала лёгкой дрожью на кончике. Затем будто вдохнуло. Тео почувствовал это кожей: тончайшее движение магии — как вздох во сне.       И в этот миг, на долю секунды, в воздухе вспыхнул чужой образ: комната, стол, пергамент, рука с веснушками — и кровь на пальцах, как неуместный акцент в спокойной картине.       Тео резко замер.       — Ты видел? — спросил артефактор, тоже побледнев.       — Да, — тихо ответил Тео. — И мне это не нравится.       Он быстро накинул обратно пол-слоя щита, не запирая перо полностью, а приглушая. Временная мера.       — Оно что делает, по-твоему? — спросил артефактор.       — Кажется, оно подключено к её ядру. К магии. К памяти, — Тео сглотнул.       Артефактор выругался.       — Такого не бывает.       — Бывает, если кто-то очень хотел, чтобы так было, — ответил Тео. И добавил почти беззвучно: — Или если она сама это сделала.       Он посмотрел на перо, и в мозгу вдруг вспыхнуло простое слово: «подарок». Джинни сказала: «это подарок».       Подарки бывают разными. Одни дарят, чтобы порадовать. Другие — чтобы привязать. Третьи — чтобы подкупить или задобрить. В этой истории было что-то нечисто.       Тео медленно провёл палочкой вдоль пера. Гравировка на металле дрогнула и на мгновение стала чётче как будто сама хотела, чтобы её прочитали.       Две буквы. И знак между ними. «А.Э.»       Тео почувствовал, как в животе холодеет. Эти инициалы он видел везде в собственном доме.       — Я забираю это на диагностику, — сказал он, уже не спрашивая.       — Ты не можешь просто…       — Могу, — оборвал Тео, и голос его был ровным до жути. — Или вы хотите, чтобы она снова попала к вам ночью?       Артефактор молчал. Потом тяжело кивнул.       — Но если это связано с… — он замялся. — В общем, за ним могут прийти авроры.       — Я её лечащий врач. Мне оно нужно немедленно, иначе будет поздно. Все вопросы, если возникнут, направляйте напрямую мне, — ответил Тео. Он запечатал контейнер своими чарами и вышел в коридор. Путь обратно к палате занял меньше времени, чем туда. В голове то и дело вспыхивали куски: «перо зажато», «магии нет», «Том», «пятнадцать», «двадцать».       Он остановился у двери палаты и на секунду закрыл глаза.       Сейчас ему нужно было быть не охотником и не исследователем. Сейчас ему нужно было быть тем, кем он называл себя в бумагах: целителем.       Он вошёл.       Джинни лежала, откинувшись на подушках. Сейчас она, кажется, уже полностью отошла от зелий, которыми её напичкали ночью. Живой блеск в глазах выдавал беспокойство. Но стоило ей увидеть его, она заметно расслабилась.       — О, Нотт, ты вернулся!       — Я же обещал.       — Не то чтобы… в такой формулировке, — протянула девушка, недовольно надув губы. Нотт фыркнул, увидев это проявление детской капризности во взрослой женщине.       — А ты сомневалась?       Она состроила рожицу, полную презрения к такой мысли, но ничего не сказала. Лишь разгладила складки простыни длинными пальцами.       — Медсестра заходила, пока тебя не было. Наконец выпустила меня из магических пут. Они меня привязали к кровати, представляешь?       — Говорят, ты отбивалась от колдомедиков, как дикая кошка. Даже полное отсутствие магии их не спасло.       Её лицо побледнело.       — Стало хуже?       — Когда они тебя поймали, сказали, что твой магический фон формально равен нулю. При этом обуздать тебя было невозможно, а зрачки реагировали только на магию. Свет вообще на них никак не действовал. Правда, это они успели заметить уже после успокаивающих зелий. Ты у нас теперь приходишь как «особо буйная пациентка».       Тонкие губы Джинни невольно расплылись в улыбке.       — Достойный титул.       Нотт улыбнулся в ответ. Джинни теперь была больше похожа на себя, и ничто не напоминало о том, что случилось ночью. Однако такое не проходит просто так.       — Позволишь мне ещё раз провести диагностику?       Она кивнула. Он прошёлся по всем сферам, которые мог проверить. Она казалась в норме, как и в те разы, когда приходила к нему в кабинет. Именно это и вводило в ступор его коллег. На поверхности у Джинни Уизли не было проблем. Она была совершенно здорова: репрезентация её магического ядра поблёскивала перед ним, являя собой прекрасный серебристый шар с зеленоватыми искрами. Только вот колдовать она не могла. А память сама вычистила всё, что было связано с Поттером. При этом, глядя на диаграммы, никогда не скажешь, что с ней что-то не в порядке.       Он поскрёб подбородок, вновь погружаясь в любимую загадку. Она вывела его из состояния глубокой задумчивости вполне земным вопросом:       — Когда я могу пойти домой? Я себя прекрасно чувствую.       Он моргнул и уже осмысленно посмотрел на неё.       — Не торопись, Джинни. Хоть сейчас всё выглядит так, будто приступа и не было, он был. Перо ещё не проверили. Я ещё не закончил с бумагами. Глава отделения придёт только через час. Тебе предстоит осмотр.       — А тебя недостаточно?       Вопрос прозвучал слишком мягко. Слишком личным, чтобы быть просто вопросом. Он поймал себя на том, что хочет ответить не как целитель.       — Надеюсь, что тебе — да, — в голосе Нотта промелькнула хищная интонация, но он тут же вернулся к профессиональному тону. — Мне надо будет с ним поговорить. Тебя привезли сюда с неправильным диагнозом. Они должны были сразу обратиться ко мне.       — Тео… — голос рыжей звучал непривычно глухо и как-то неуверенно.       Он дал ей пару минут собраться с мыслями. После паузы она подняла на него глаза, полные мольбы.       — Тео, о моём состоянии не должны узнать. Я не хочу огласки или проблем на работе.       — Естественно. Целительская тайна.       — Нет, Тео, ты не понимаешь. Одно дело слабая магия, другое — опасные приступы, проблемы с памятью…       Он смотрел на неё долго, не отводя взгляда. И она впервые за утро не выдержала первой.       — Хорошо, Джинни. Все, кто с тобой контактировал и тебя видел, получат подкорректированную версию событий.       Её выдох был коротким, почти незаметным.       — Спасибо. Я не хочу, чтобы ко мне лезли в голову.       Он выдержал паузу, но потом все-таки выложил:       — Я уже залез.       Она уставилась на него широко раскрытыми глазами.       — Да ты с ума сошёл, Нотт? Это же незаконно. Без личного разрешения.       — Ты лежала здесь на койке и была близка к тому, чтобы сгореть изнутри. Выхода не было.       Она пыталась переварить новую информацию. Он видел, как в глазах рождается паника. Дыхание сбилось.       Он успокаивающе дотронулся до её руки.       — Я только оградил те участки сознания, которые были в опасности. Я не был в твоих воспоминаниях или в твоих мыслях. Надо было поставить дополнительную защиту на твой блок. Ты была близка к тому, чтобы его прорвать, но в тот момент это было опасно. Ты могла умереть, если бы всё, что ты забыла, вернулось, пока твоё магическое ядро горело.       Она медленно, очень медленно отняла руку.       — Хорошо, — выдавила она. И в этом «хорошо» было всё: «не трогай меня», «не делай вид, что мы близки», «я всё запомнила».       Он не отступил и продолжил объяснения:       — Я опасаюсь пользоваться легилименцией в твоём случае: одно неверное движение — и ты можешь навсегда утратить память или магию.       — Не может не радовать, — в тоне не было никакой радости.       Нотт помолчал секунду, но потом осторожно продолжил:       — Но я видел кое-что, что натолкнуло меня на мысли. Да и всё это происшествие — тоже.       — И на что тебя натолкнуло? — ядовито поинтересовалась рыжая.       Он ответил вопросом на вопрос:       — Ты ведь писала, прежде чем случился приступ?       — Да… Это было личное. Не для работы. Что-то типа дневника. Я это попробовала сделать впервые, по правде говоря, — скомкано проговорила ведьма, пряча глаза. — У меня… проблемы с дневниками.       Она не продолжила. Не дала ему дорогу. Спряталась в молчании, которое было для неё эквивалентом безопасности.       И он решил не вытягивать из неё слова, а просто ждать. Потому что иногда единственный способ удержать человека на поверхности — не тянуть, а стоять рядом и не давать утонуть полностью.       — Я… — начал он мягче. — Я думаю, ключ к твоим воспоминаниям может быть в письме. В тексте. Так делают магглы, когда память закрыта: оставляют дорожку словами.       Она молчала, уставившись на руки.       И в этот миг он понял, что хочет не только разгадку. Он хочет, чтобы она не исчезла. Он поймал себя на взгляде на её губы, на линию подбородка, на то, как переплетаются пальцы. Поймал — и заставил отвести взгляд. Потому что это тоже было опасно. Для него. Для неё.       — На первом курсе… — сказала Джинни внезапно. — На первом курсе мной овладел дневник Тома Реддла.       Слова дошли до него медленно. А потом разом.       — Тома Реддла?..       Она подняла на него глаза.       — Ага. Того самого, которого нельзя называть.