Глава 5 Воронка

Февраль 2007 года       Галерея уже почти опустела. Длинные тени от последних посетителей ложились на пол, дополняя сюрреалистический рисунок самой выставки. На стенах висели примеры современного искусства, созданного студентами Лондонской академии искусств. В центре бетонного пола был навален песок, а над ним с потолка свисал огромный заржавелый строительный крюк. Чуть дальше стояла бочка, облепленная ватой, а на воде покоился бумажный кораблик. Инсталляции, сделанные специально для этой галереи.       Напыщенная атмосфера сложного концептуального искусства не для всех прервалась взрывом смеха. Сирена и Джинни чуть ли не катались в приступе веселья в конце выставочного зала. Сирена, хватаясь за живот, сгибалась пополам. Джинни вытирала слёзы, выступившие в приливе эмоций.       — Джин, я тебя умоляю. Ещё одно такое замечание, и нас выставят отсюда за неприличное поведение!       — Я не виновата, что местные шедевры вызывают такие ассоциации. Ну вылитый же откормленный хомяк, блюющий радугой и бегущий в колесе, — она продолжала тыкать пальцем в очередное абстрактное творение с пафосным названием «Судьбы мира».       — О-о, Элиоту твоя интерпретация не понравилась, — сквозь смешки ответила Сирена. — Он так пыжился, когда описывал контекст... Тут аллюзия на войну и смерть, детка, а не на хомяка в колесе.       — Война... не бывает радужной, — вдруг посерьёзнела рыжеволосая девушка.       Сирена не могла не уловить резкую перемену в настроении подруги. Она многого не знала о Джинни. Честно говоря, у неё было больше вопросов, чем ответов. Куда она исчезала? Где жила? Какой вид открывался из её окна? На какую газету она работала? И так можно было продолжать до бесконечности. Но Сирене было так даже интереснее. Флёр таинственности вдохновлял строить теории и представлять Джинни в самых разных декорациях.       Но в контексте войны она и подумать не могла представить её. Однако то мертвенное выражение, застывшее в янтарных глазах, говорило о том, что для Джинни это не абстрактная фраза. Именно такие глаза были у ветеранов афганской войны, с которыми они однажды делали проект. Этот взгляд было невозможно перепутать.       Джинни Уизли видела войну.       Руки сами потянулись к ней. Сирена прижала девушку к себе, чувствуя, как та утыкается носом ей в острые ключицы. Она лишь крепче обхватила её руками, давая безопасное убежище. Плечи Джинни дрогнули. Ткань плотной фланелевой рубашки очень скоро стала мокрой, но Сирена не отпускала. Они так и стояли посреди произведений искусства, застывшие в крепком объятии, которое не нуждалось в словах.       Джинни была дома.       Чуть позже, взявшись за руки, они вышли из галереи и побрели по тёмным улицам Лондона. Было промозгло и ветрено, но они не разнимали рук. Прохожие потоком шли со всех сторон, но им казалось, будто они совершенно одни в этом мире.       Ощущение тепла от такого простого жеста было сильнее ветра и холода, который грозился проникнуть под кожу и разодрать внутренности. Руки, сцепленные вместе, грели лучше любого согревающего заклинания. Джинни чувствовала заветный покой, который так сложно было найти в другие моменты. В своей другой жизни.       Добравшись до дома на метро, они забежали в японский ресторанчик на первом этаже.       — Вам как всегда?       Джинни бурно закивала и протянула бумажные деньги миниатюрной женщине на кассе. Её всё так же приводил в восторг даже такой обыденный поступок, как оплата маггловскими бумажками. Концепция ресторана заключалась в том, чтобы показать посетителям процесс работы, так что через большое стекло она видела, как на кухне суетятся повара, делая всё своими руками. В этом было своё особое волшебство.       Через несколько минут они забрали несколько картонных коробочек и контейнеров и поднялись наверх. Сирена плюхнулась в кресло-мешок, которое стояло прямо у входа. Пакеты упали на пол. Джинни подхватила их ужин и направилась на кухню. Она уже давно привыкла обходиться своими силами, не апеллируя к магии. Аккуратно разложила по тарелкам водоросли, курицу в кисло-сладком соусе, жареный рис, роллы. Достала из холодильника две банки пива и по очереди отнесла всё в единственную комнату, которая служила гостиной, спальней и мастерской. Везде валялись холсты, листы бумаги, кисти, тюбики с краской и палитра. Сири в последнюю неделю перед открытием выставки было не до уборки. Джинни разгребла свободное место на столике перед диваном, открыла пиво и крикнула:       — К столу!       Сирена со стоном поднялась и рухнула прямиком в объятия мягкой мебели. Джинни присела рядом и взяла в руки пиво:       — За самую эксцентричную, сумасбродную и оригинальную художницу этого тысячелетия!       Сирена усмехнулась, в её глазах вспыхнули коварные огоньки.       — За самую восхитительную музу! — и вместо того, чтобы стукнуться банками в ответном жесте, она наклонилась к Джинни и нежно накрыла её губы своими.       В этом поцелуе не было их обычной страсти, но зато была бесконечная благодарность за месяцы поддержки, которые предшествовали долгожданной первой выставке.       Вечер шёл своим чередом. Они болтали, усевшись на диване, поедая смесь китайской и японской еды из забегаловки, где слыхом не слыхивали об аутентичности. За окном начал медленно падать снег, тающий прямо у асфальта. На экране телевизора шёл «Другой мир», горячо обожаемый Сиреной. Не хватало треска огня в камине, но Джинни это даже успокаивало. Никто не мог внезапно оттуда появиться.       Эти размеренные спокойные выходные пролетели очень быстро. Было сложно снова втянуться в работу, где хаос был синонимом нормальности. По редакции сотрудники носились с такой скоростью, будто под ними метла горела. Главный редактор Ли устроила им весёлый понедельник, накидав всем множество задач на предстоящую неделю.       Джинни металась из стороны в сторону со стопками пергамента от стола начальника своего отдела до зама главреда. Ей поручили интервью с восходящей звездой «Паддлмир Юнайтед». Когда-то там числился и её бывший сокурсник Оливер Вуд. До того, как они потеряли его в очередном рейде. Она сглотнула не вовремя подкативший к горлу ком.       Перед глазами встала запрятанная в самом дальнем уголке сознания картина. Растерзанный оборотнями Оливер, лежащий в луже крови и грязи посреди осеннего леса. Ошмётки кишок торчали из разорванного живота, длинная лента тянулась по сырой земле. Лицо было изуродовано до неузнаваемости. Его опознали только по татуировке родной команды.       Холодный пот выступил на спине, заставляя свитер неприятно тереться колючим ворсом о влажную кожу. В животе скрутило. Она внезапно остановилась. В глазах поплыло. На лице ни кровинки, веснушки выделялись на белой, с зеленоватым оттенком коже. Прикрыв рот рукой, Джинни кинулась в туалет. Листы пергамента разлетелись по маленькой комнатке. Она склонилась над унитазом. Её выворачивало до того момента, пока в желудке не осталось ничего, кроме желчи.       Она устало откинула голову и отползла к стене, вытирая рукавом мантии рот. Больше в ней ничего не осталось. Только горло нещадно драло так, что ради капли воды она бы сейчас убила. Пришлось подняться и встать на трясущиеся ноги. Волочась вдоль стены, она добралась до раковины и оперлась на неё руками. Из зеркала на неё глядело чужое лицо. Та девочка давным-давно умерла. С горящими желтоватыми глазами, с безумной влюблённостью, с отчаянной храбростью.       Вместо этого лица должно было быть другое. Лицо со стёртыми чертами, пустое. То, которое отражало бы её истинное «я».       А истинное ли?       Она провела нетвёрдой рукой по волосам, убирая их назад. На неё внезапно навалилась такая усталость, что она была не в силах сдвинуться ни на шаг. С трудом открыла кран, склонила голову и плеснула в лицо холодной водой.       Этот день Джинни пережила с трудом. Дома она забралась в кровать под одеяло и свернулась комочком. Она отчаянно хотела забыться сном, но он не шёл. Тогда она встала с кровати и подошла к столу, помедлила несколько секунд и всё же взяла в руки обычное перо, которое стояло в чернильнице. Первые фразы выходили рваными.       «Оливер мёртв. Его загрызли оборотни. Найден в лесу. Была на разведке. Нашла случайно».       Потом она начала писать более осмысленно.       «Шёл четвёртый год открытой войны с Тем-кого-нельзя-называть. Теперь он для меня просто Том. Был ли он когда-либо действительно со мной? Могла ли я его хоть чуть-чуть понять? Он меня просто использовал. Но это одиночество, боль и злость... они сейчас как родные мне. Иногда мне кажется, что я его понимаю. Он чудовище. Он был чудовищем. Теперь он мёртв. Но я видела и другую сторону этого чудовища. Ту, которая когда-то была человеком. И я знаю, что из талантливого, умного, амбициозного человека можно превратиться в чудовище. Неужели я на том же пути? Я играю с людьми, манипулирую ими, и в этом ничем не отличаюсь от него».       Перо с едва слышным стуком выпало из рук. В глазах темнело. Она чувствовала спиной, как оседает на спинку стула, но перед внутренним взором было другое. Его лицо. Тогда, когда он был молод, когда говорил с ней. Она, часами общающаяся с дневником. Она, доверяющая ему самые сокровенные тайны. И он — существо, которое эти тайны с готовностью выслушивало, отвечало, поддерживало. Она чувствовала, как в ней начинал разгораться огонь. Старый, давно забытый. Его лицо дрогнуло и слегка изменилось. Волосы стали виться сильнее, глаза вместо тёмных стали синими, как витражное стекло. Губы стали полнее, скулы чуть мягче. На неё смотрел Теодор Нотт.              Она с криком открыла глаза.       Джинни больше не сидела за столом. Она валялась на полу. Возле неё рассыпались листы пергамента. Справа темнела небольшая лужица чернил. Перо нашлось под кроватью.       Очередной четверг. В полвосьмого Джинни уже была в серо-зелёном кабинете. В этот раз она не опоздала ни на минуту. Постучалась в дверь и, не дождавшись ответа, вошла внутрь. И так и застыла на пороге.       Нотт вместо своего привычного классического костюма был... в квиддичной форме. У Джинни отвисла челюсть.       За три месяца их еженедельные сеансы успели обрасти ритуалами. Она входила, он спрашивал, как прошла неделя, и Джинни постепенно перестала отвечать привычным щебетом про работу, семью и вылазки с друзьями. Нотт каким-то образом всегда переводил разговор туда, где болело.       Не сразу, но она рассказала ему про первый курс. Про дневник. Не всё, но достаточно, чтобы после сеанса выйти из кабинета с ощущением, будто из груди вынули осколок. Тео слушал внимательно и не перебивал. Задавал точные вопросы, пытался понять, а не осудить. В этом и была ловушка. Джинни чувствовала, как эти еженедельные разговоры становятся ей необходимы.       С пером всё оказалось запутаннее. После пары контролируемых тестов в клинике стало ясно: оно не было проклято и не было зачаровано извне, но реагировало на Джинни так, словно было привязано к её магическому ядру. Если она была спокойна и под наблюдением Тео, ничего не происходило. Стоило прийти на нервах ладони потели, зрение мутнело, сердце билось так, будто хотело проломить рёбра. Обычные перья работали исправно. Это нет. Свои мысли было страшно изливать на пергамент, ведь она могла получить ответ. Не тот, как в одиннадцать. Том с ней не начал бы говорить, но воспоминания могли вернуться. Это пугало сильнее повторной встречи с Волдемортом.       И вот пару недель назад она написала первые строчки о том, что болело внутри. И мозг отреагировал. Впервые у неё непроизвольно вырвалась магия. Лист пергамента загорелся. Она боялась продолжать. После больницы её магический потенциал откатился практически к нулю. Она даже готовить и убираться начала руками. Но стоило ей начать писать о своих мыслях, как каждый раз случались всплески магии, которые она на адреналине потом могла ещё несколько минут использовать для того, чтобы убрать последствия. На инстинктах возвращались заклинания.       Джинни рассказала об этом Тео, и у него появился знакомый огонь в глазах. Если не воспоминания, то хотя бы магия начала подавать признаки жизни. Он опять отправил её по всем приборам, но стоило появиться толике надежды, как всё снова застопорилось.       Ей начало казаться, что вся эта их затея безнадёжна. Так же как и её навязчивые мысли о нём. Тео был вызовом, который в какой-то момент превратился из исступлённой неутолённой жажды в ноющую постоянную тягу где-то внизу живота. Она к ней начала привыкать. В их еженедельных встречах он всегда соблюдал четко выверенную дистанцию.       Однако сегодня он её удивил. Да что там, ввёл в состояние шока.       — Нотт, у тебя совсем крыша потекла? Мы вроде как не на квиддичном поле.       — Именно поэтому мы туда и идём.       Нотт выглядел так, будто не говорил совершеннейший бред. Он же целитель. В теории, из всех них как раз у него должен был варить котелок. Но отвечал он настолько спокойно и обыденно, что она в который раз засомневалась в своей адекватности.       — Вроде бы ты у нас не спортсмен, а целитель.       — Кабинет с тобой не работает. Приборы молчат.       — Но я не играла с войны.       Если быть точнее, с последнего матча, когда Фред был ещё жив. Они тогда ещё верили, что на квиддич можно отвлечься. Играли, когда выпадала возможность. Потом случилась Белла. Белла всегда вылезала в самый неподходящий момент. И вот Фред заслоняет маму. Луч попадает прямо ему в грудь. С тех пор они перестали играть на заднем дворе убежища. Война закончилась, её мир рухнул. Квиддич остался в её жизни только с трибуны.       — Мы говорим, подключаем приборы — и ничего не происходит. Однако стоит тебе взять в руки перо, тело реагирует, магия возвращается. Пергамент горит, чернильницы взрываются, воздух искрит. Так может, стоит вернуться к телу?       Она неуверенно пожала плечами. Джинни не знала, как реагировать, и это тоже застало её врасплох. Тео развернулся, подхватил красный свёрток и кинул ей. Она по привычке поймала.              — Передевайся, идём на поле, — с этими словами Тео скрылся за дверью ванной комнаты.       Через мгновение она услышала шум воды. Пару секунд просто вслушивалась в звук, а потом завертела в руках свёрток. Чем-то похоже на её старую гриффиндорскую форму. Ткань была непривычно плотной под пальцами. Слишком знакомой. От этого знакомого ощущения в груди неприятно кольнуло. Она стянула с себя обтягивающую бежевую водолазку и тёплые зимние брюки. Переодевшись, крикнула:       — Вылезай уже из своей ванной, я готова.       В эту же секунду он появился в кабинете. Перекинул через плечо сумку и протянул ей руку. Она уверенно взялась за неё.       Снег отсвечивал, создавая ощущение ранних сумерек, хоть был уже глубокий вечер. Они оказались на краю небольшого квиддичного поля. Явно где-то намного севернее Лондона, потому что вокруг было слишком бело. Джинни видела кольца, несколько небольших трибун. Явно чьё-то частное владение.       — И куда ты меня притащил?       — Туда, где ты чувствуешь себя как дома, — он раскрыл сумку, вытащил оттуда пару мётел и довольно увесистый чемодан.       — Давно мы не стояли друг против друга. Помнишь ощущения, Нотт? — с дерзкой ухмылкой она взяла из его рук метлу и забралась на неё.       — Ещё бы.        Было время, Нотт был на подхвате в сборной Слизерина. Хотя он и не входил в основной состав, пару игр против Гриффиндора с Джинни в составе всё же сыграл. Охотник из него тогда был очень даже неплохой, но настоящей страсти она в нём не замечала.       — Что предпочитаешь, Нотт? Поперекидоваться квоффлом сначала, чтобы размяться, а потом один из нас встанет на ворота? Или наоборот?       — Хорошо, следуем твоему плану, — он кинул ей мяч.       Она без проблем поймала его и устремилась в воздух.       Морозный воздух щипал щёки, но это только давало ощущение бодрости. Перчатки и тёплая зимняя форма надёжно укрывали её от холода. Земля стремительно отдалялась по мере того, как она развивала скорость. Тело быстро вспоминало. Она чутко улавливала баланс, когда вводила метлу в резкий поворот. Наклонившись совсем близко к древку, она вновь начинала чувствовать контроль над движением. Стоило ей слегка податься вправо, как метла меняла направление. У Нотта оказался неплохой вкус. Она не узнавала бренд, так что, скорее всего, он заказывал её у какого-то мастера, занимавшегося штучным производством. Но метла была отлично откалибрована и слушалась наездника, реагируя на малейшее изменение положения тела в воздухе.       Чуть-чуть приноровившись к незнакомому инструменту, Джинни почувствовала себя увереннее и поискала глазами Тео. Тот парил в нескольких метрах от неё, спокойно ожидая, пока она наиграется с новой игрушкой.       — Ну что, Нотт, готов?       — Всегда!       — Тогда за каждый пропущенный квоффл — очко в пользу противника!       Она широко ему улыбнулась и кинула сначала лёгкий мяч. Нотт пригнулся ниже и кинулся за красным шаром. Надо отдать ему должное, двигался он довольно быстро для человека, чья жизнь была далека от спорта. Джинни видела, как он поймал квоффл и победоносно отсалютовал ей.       — Ха, да это просто была удача!       Он ничего не ответил и только устремился в её сторону. Она следила за каждым движением. Вот он резко тормозит и кидает мяч вверх рядом с собой. Джинни не ждёт, пока тот начнёт тяжело падать. До Нотта ещё несколько десятков метров. Чуть ли не сливаясь с метлой, она молнией бросилась в нужную сторону. Ветер засвистел в ушах. Резко развернувшись всего в считаных сантиметрах от него, она поймала красный шар. Обернулась к Тео с триумфом и бешеным блеском в глазах. Они встретились взглядами, и на лицах у обоих промелькнуло понимание.       Она резко, не отрывая от него глаз, кинула квоффл в противоположную сторону. Нотт не растерялся и полетел за ним, не мешкая. Они продолжали играть вничью ещё несколько раз. Затем Джинни принялась действовать, не щадя его. Сначала у неё была мысль ему поддаться, ведь Нотт не был звездой квиддича, однако полчаса игры развеяли её иллюзии. Он явно не был новичком, который не сидел на метле со школьных времён. Мяч летал из рук в руки с огромной скоростью, превращаясь в кроваво-красную комету.       Очередная сложная подача в фирменном стиле Уизли — и квоффл пролетает мимо в считаных миллиметрах от пальцев Нотта. Он не успевает, и мяч мягко закапывается в снег, оставляя круглую воронку. Джинни достаёт палочку и, не задумываясь, левитирует его обратно себе в руки. У неё получается так естественно, что она даже не замечает этого. Но Тео видит всё. Он улыбается. Джинни же продолжает игру, полностью захваченная действом.       — Кто поймает мой кручёный, тот выиграл всю партию! — голос Джинни звенит в тишине.       Со всей силы она кидает мяч так, что он оказывается между ними. Они вместе мчатся в его сторону. Джинни настроена серьёзно. Они выходят в пике. Нотт не отстаёт. Он идёт бок о бок с ней. Она напирает на него, пытаясь сместить в сторону. Он не поддаётся и толкает её в ответ. Прямо у самой земли они выравниваются, но тут уже Джинни идёт в атаку. Однако она чуть не рассчитывает. Мяч уже давно валяется в снегу, а Нотт, хватая её за руку, слетает вместе с ней с метлы.       Они оба падают в сугроб. Тео успевает смягчить удар, сгребая её в охапку и прошептав заклинание одними губами. Дыхание сбивается, но Джинни ничего не может с собой поделать. Она хохочет, лёжа рядом с ним и испытывая чистое, ни с чем не сравнимое счастье. Она не помнила, когда в последний раз смеялась так — не натужно, не для того, чтобы поддержать имидж весёлой язвы, а просто так, искренне, по-настоящему.       Постепенно смех стихает. Она смотрит на него всё ещё смеющимися глазами, но в одно мгновение что-то в воздухе между ними меняется. Улыбка медленно сходит с лица. Дыхание всё ещё тяжёлое, запыхавшееся, но причина уже совершенно другая. Холодный воздух щиплет щёки. Спина чувствует рыхлый снег под собой. Но его взгляд уже не отрывается от её губ. Она неосознанно облизывает их. Он протягивает к ней руку и убирает волнистую медную прядь с лица. Прикосновение лёгкое, едва ощутимое, но кожа в том месте остаётся гореть. Рука замирает у щеки. Мгновение превращается в вечность. Ещё секунда — и это уже нельзя было бы назвать случайностью. Тео медленно убирает руку. Так медленно, словно отрывает её от раны.       Она переворачивается на бок и садится, отряхивая с формы снег.       — А ты неплохо летаешь, Нотт. Где так научился?       — В Америке даже к любительскому квиддичу очень серьёзно относятся. Я был в сборной своего города.       — А-а, ну теперь это обретает смысл.       — Твои навыки тоже не так уж и заржавели.       — Хотя ты всё ещё не дотягиваешь до моего уровня, — Джинни вскинула голову и с вызовом посмотрела на него.       — Собираешься это доказать? — голос у Нотта был с едва заметной, нехарактерной для него хрипотцой.       Она поднялась на ноги и подобрала метлу. Перекинув ногу через древко, вновь уселась на неё, но в этот раз подвинулась чуть-чуть вперёд.       — Садись сзади. Прокачу с ветерком.       Тео принял её приглашение, не колеблясь. В его глазах всё ещё горел тёмный живой огонь. Понять, был ли это просто спортивный азарт или что-то ещё, ей пока не представлялось возможным. Она ощутила спиной его грудь. Рука легла ей на талию. Они начали подниматься вверх. Пока что Джинни не давила и шла плавно, улавливая новый баланс. Но вот, уже освоившись, она начала набирать скорость. Его дыхание чувствовалось прямо у её уха. Пальцы сжали талию чуть сильнее, чем надо было, чтобы просто усидеть на метле.              В одно мгновение она резко изменила направление, выравнивая метлу параллельно земле. Его тело напряглось в ответ на очередной манёвр. Она специально сделала следующий вираж ещё резче, утопая в желании чувствовать его ближе, сильнее. Ее сердце пропустило один стук. Она всем своим существом отдавалась этому ощущению, при этом виртуозно балансируя на грани, вводя их в пике, крутые повороты, резкие финты и мгновенные остановки.       Спустившись на землю, они остались в нескольких сантиметрах друг от друга. Она была поймана в ловушку его глаз и, даже если бы захотела, не смогла бы сделать ни шага назад. Снова её язык прошёлся по пересохшим губам. Его глаза инстинктивно опустились ниже. Она тоже смотрела на его губы. Он потянулся к ней. Застёжка на высоком воротнике отлила золотом.       Она вздрогнула.       Золото вновь мелькнуло перед глазами, но не здесь и не сейчас. Маленький снитч бился в её ладони — тёплый, живой, упрямый. Гарри смеялся: запыхавшийся, растрёпанный, с травинкой в волосах.       «Открой», — сказал он.       Она смеялась и ругалась, потому что снитч никак не хотел раскрываться. А потом тонкие крылья дрогнули, золотая скорлупа разошлась, и внутри, в крошечном бархатном углублении, лежало кольцо.       — Джинни?       Она не ответила.       — Где ты сейчас?       — Гарри, — выдохнула она, всё ещё глядя в пустоту.       Тео замер, напрягся. Она ощутила это каким-то шестым чувством. Во взгляде исчезла отрешённость. Она глядела прямо на него. Вместо бутылочно-зелёных, полных любви, на неё смотрели внимательные синие глаза. Она сглотнула, но ком, застрявший в горле, никуда не ушёл.       — Тео, я... вспомнила.       Он кивнул, вышло слишком ровно, слишком профессионально, будто за эту секунду успел запереть что-то внутри. По её телу проходили волны неконтролируемой дрожи. Она резко ощутила, как холод проникает под одежду.       — Он положил кольцо в снитч.       — Гарри?       — Кто ещё мог придумать такую идиотскую романтику?       Гарри... внутри была какая-то умопомрачительная смесь дикого восторга и первобытного ужаса. Первое настоящее воспоминание. Тёплый летний вечер. Смех. Снитч. Предложение руки и сердца. Каким всё-таки безумно романтичным был её муж. Какое светлое чувство заполняло её тогда. Как они радовались, словно вновь вернулись в то лето, когда мир ещё был цельным и никому не надо было думать о том, как хоронить близких, а самим не развалиться и идти дальше. Их история. Не всегда светлая, но всегда прекрасная. Это всё было по-настоящему в её жизни, а не просто какие-то рассказы чужих людей и глубокая яма в памяти, где боль осталась на самом дне, до которого она запрещала себе добираться. Воспоминание было счастливым, и от этого становилось невероятно больно.       За этой вспышкой пришли другие.       Глаза закрыты. Она почти уже провалилась в сон. Было как раз то состояние, когда ты не понимаешь, спишь ещё или нет. Веки были нестерпимо тяжёлыми. Одеяло давило. И на её бедре рука. Пальцы лёгкие, нежные, требовательные. Волосы щекотали заднюю сторону шеи. Изо рта вырвался протяжный низкий стон. Рука легла на затылок. Губы сложились в короткое «Тео», но голос так и не смог произнести это.       Нет. Пальцы были другими. Слишком знакомыми. Не новыми, не осторожными, а своими, выучившими её за годы.       Гарри?       Их первая брачная ночь. Они были вместе уже почти шесть лет. Он знал каждый её изгиб и понимал, где нажать, а где отпустить. Пальцы уже были на внутренней стороне бедра, и тело отзывалось на прикосновение раньше, чем она успевала понять, кому отвечает.       Внезапно она открыла глаза и развернулась. Наткнулась на томный взгляд тёмных глаз, взлохмаченное каре и пухлые губы Сирены. Мерлин, она же у неё дома, в Лондоне, в маленькой квартирке-студии, на широкой кровати под самодельным балдахином.       — Джин?       Джинни резко отстранилась. Сирена убрала руки. Глаза из расплавленной жаркой тьмы превратились во внимательные и понимающие. Сирена ласково погладила её плечо и завернула поглубже в одеяло.       В редакции на следующий день она продержалась до обеда.       Потом на стол легла колдография игрока в красной форме, и в пальцах сразу стало горячо. Перо вспыхнуло. Кто-то рядом вскрикнул. Джинни смотрела не на огонь, а на поле, которого здесь не было.       Гарри стоял у колец, смеялся и кричал ей что-то снизу. Нет. Это был не Гарри. Это был комментатор из соседнего отдела.       — Уизли, ты нас всех спалишь!       Она потушила перо одним движением палочки. И только потом поняла, что палочка сработала.       Воспоминания были яркие, словно всё это случилось вчера. Его смех. Их первые ссоры. Подвал, где её держали в плену, он в дверях — весь перемазанный кровью и пеплом. Гермиона плачет на их свадьбе, которую они действительно сыграли втайне ото всех. А торт у них на самом деле был без шоколада — клубничный, со сливками.       У Тео она больше не вальяжно растекалась по креслу, а сидела напряжённая, как натянутая струна, готовая вот-вот порваться от одного неаккуратного прикосновения.       — Когда ты держал меня на метле, я вспомнила Гарри.       — Это хорошо, Джинни.       — Хорошо? Я хотела тебя. А вспомнила, как он просил меня выйти за него.       Тео не отвёл взгляда. Только пальцы на подлокотнике сжались чуть сильнее.       — Это не отменяет того, что воспоминание вернулось.       — Ты сейчас как целитель говоришь?       — Да.       — А если не как целитель?       Он молчал слишком долго.       — Тогда я скажу не то, что тебе сейчас нужно услышать.       На секунду она задержала дыхание. В голове вспыхнула картина: они лежат на снегу, смотрят друг другу в глаза и смеются. Её пронзило едкое чувство вины за то, что она тогда чувствовала себя такой живой.              А Гарри и их малыша давно уже не было с ними. Больница и боль теперь были в её памяти собраны в яркую, беспощадную картину, в которой не осталось места для блаженного неведения. Яркий свет, судороги, живот свело так, что она думала, уже не выберется. Рука там, где должен быть ребёнок. Она плачет и причитает:       «Спасите его, спасите его! Умоляю...»       Дрожащий слабый голос, такой чужой, но выходящий из её горла. Какие-то люди в жёлтых мантиях. Боль — резкая, пронзительная, выхватывающая её из полузабытья, в которое она чуть не ушла, потому что организм не выдерживал напряжения.       Руки тянулись к перу дома. И она вновь проходила через все круги ада. Она писала, потому что боялась снова забыть. Описывала каждую частичку памяти, которая лихорадочно к ней возвращалась. Но слишком часто вместо тихого веселья и белого платья перед глазами вставала кровь на грязных перевязанных бинтах, когда она латала Гарри после очередной вылазки. Светлое чувство вновь завладевало ею, стоило вспомнить их бесчисленные вечера у телевизора, когда он познакомил её с маггловским прибором, в котором были тысячи историй. Грязь и вина приходили следом, когда в её голове его лицо вытеснялось синими глазами и ямочкой на левой щеке.       Тео держался молодцом на их сеансах. Он был настоящим профессионалом. Видя, что с ней творится, он подбирал для неё маггловские лекарства, совместимые с зельями, выверяя дозы с пугающей педантичностью. Иногда она их принимала, когда психика уже не выдерживала. Но чаще всего ставила в сторону, потому что хотела собрать каждую потерянную частичку себя через боль, счастье и страдания, которые приносили ей воспоминания.       Тео был понимающим. Он слушал её. Никогда не перебивал. Он слушал её так, как когда-то это делал Том. Том знал, как заставить малышку Джинни верить, что её переживания чего-то стоили. Когда в её голове образ Тео и Реддла сливался, она отбрасывала перо и комкала пергамент. Самым страшным было не сходство. Самым страшным было то, что какая-то часть её снова ждала ответа.       Сирена тоже не могла не замечать, что с Джинни что-то происходит. Она была язвительной, прекрасной, лёгкой, волшебно тёплой, но... всё чаще в её глазах Джинни видела отблеск тревоги за себя. Тогда она обнимала девушку и нежно целовала, шепча той на ухо, что всё будет хорошо. И Сирена откликалась. Была терпеливой, когда это требовалось, или страстной, когда Джинни врывалась к ней в квартиру и впивалась в губы поцелуями, в которых был необъяснимый голод.       Сирена держала её за руки. Тео пытался сохранить ей разум. Гарри уводил её в прошлое. Том держался за ручку двери, которую она боялась снова открыть.       Она больше не понимала, кого хочет, кого помнит, кого оплакивает, а за кого цепляется только потому, что без чужих рук распадается на части.