Глава 6 Маяк

      Апрель 2007 года       Тёмные коридоры Министерства, где на самом дне прятались комнаты допроса, тускло освещались факелами. Откуда-то тянул сквозняк, хотя ни одна из дверей не была открыта. Пахло сыростью, камнем и землёй. Мрачное место, куда вряд ли кто-то хотел попасть по собственной воле.       Сила, как утверждалось, должна была оставаться на стороне официальной власти. Поэтому здесь не пытали. Здесь применяли интенсивные методы допроса, утверждённые внутренним протоколом и заверенные тремя подписями.       Тео не питал никаких иллюзий на этот счёт. Его пригласили сюда впервые, но репутация опережала его самого. Аврорам нужен был человек, который сможет войти в любой разум, вывернуть всё наизнанку и при этом оставить подозреваемого не в состоянии овоща.       Тео был в этом хорош.       Сегодня ему предстояло первое дело, самое настоящее, с номером и подписью начальника отдела.       Тяжёлая тёмная дверь легко поддалась, стоило ему надавить на кованую ручку. В безликом помещении стоял лишь один стул. А на нём сидела рыжеволосая женщина.       На секунду сердце Нотта пропустило удар.       Он прирос ногами к полу, не в силах сделать шаг вперёд. Комната сузилась до простого деревянного стула и женщины с опущенной головой. Сзади раздался сухой кашель.       В одно мгновение произошло сразу несколько событий. Тео содрогнулся всем телом. Женщина подняла лицо. На его плечо легла рука и волевым движением развернула его на сто восемьдесят градусов.       В следующее мгновение ему пришлось встретиться с колющим взглядом Дэна Трэверса, одного из ведущих авроров. Неприятный тип, который с лёгкостью мог вывести из равновесия кого угодно одной только своей усмешкой.       — Готов, Нотт?       Трэверс улыбался. Отпрыск чистокровного семейства, который не просто сохранил место после падения Волдеморта, но и успел подняться. За его кузеном и его семьёй шла охота; сам же он был белее свежего снега по документам.       Нотт заставил себя улыбнуться в ответ. В этой улыбке можно было заметить лёгкую нервозность, столь нехарактерную для него. Трэверс приподнял бровь, но не прокомментировал.       — Естественно, Дэн. Ты говорил, что подозреваемая здесь по делу о похищении маггловских детей.       — Да, как видишь, она у нас совсем не ангел.       Тео закатал рукава, хотя ему совершенно не требовалось марать руки. Подошёл ближе к женщине и посмотрел в её яркие, словно бирюза, глаза.       Пришлось напомнить себе, что рыжие волосы в этой стране не только у Уизли.       — Сейчас вам лучше расслабиться и не сопротивляться. Наш специалист прочистит вам мозги, — голос Трэверса звучал будто издалека.       Женщина сжалась под взглядом Нотта.              Он подавил желание плюнуть на всю эту затею и сбежать отсюда. Профессиональный интерес оказался сильнее. С больными, травмированными, сломанными разумами он работал много раз. Разумы преступников пока оставались для него почти неизведанной территорией.       Её разум встретил его привычным копошением мыслей. Простых, бытовых. Надо накормить кошку. В семь встреча с домоуправителем. Они должны согласовать изменения в саду. Коллега пригласил её на ужин в пятницу. Она раздумывала, стоит ли соглашаться.       Тео скользил по этим подсунутым ему размышлениям и каждой клеточкой понимал, что его пытаются водить за нос. Женщине явно было не в новинку сопротивляться подобным вмешательствам. Ещё и Трэверс со своей идиотской фразой про прочистку мозгов. Нотт мысленно отметил, что позже надо будет ему высказать: в следующий раз пусть держит рот закрытым, иначе весь эффект неожиданности пропадает.       Её сопротивление было нарочито старательным.       Ему почти стало забавно, и от этого желудок стянуло в узел. В чужом страхе он ловил не только опасность, но и вызов.       Нотт не впился в её разум, сметая всё на своём пути и пробивая оборону. Так было бы слишком просто. Нет, он зашёл своим излюбленным способом: обманчиво ласково, опутывая её ощущением тепла и безопасности. На секунду впустил её в собственное радостное воспоминание о том, как в детстве играл с игрушечной метлой. Его мысль стала для неё сладким убежищем. И это прорвало плотину.       Грязный подвал. Детский плач. Руки, обнимающие ребёнка в попытке успокоить. Склянки с зельями. Заклинания. Удовлетворение, когда ребёнок наконец замолкал. Отблеск рыжих волос. Все жертвы были рыжеволосыми.       Тео выскользнул из разума женщины.       Но ощущение пепла на языке не оставляло его. Перед глазами оставались испуганные лица, которые по воле его собственного разума снова и снова приводили его к мыслям о Джинни.       — Детей надо искать в подвале в Йоркшире. Улица Кроуд. Маленький каменный дом с голубыми ставнями. Краска на них потрескалась.       — Красиво работаешь, Нотт. Почти гуманно, — восхитился Трэверс.       Почему-то из его уст это не воспринималось как комплимент.       Мерзкое ощущение от насильственного вторжения отдавалось начинающейся головной болью. Садистское удовольствие, которое он почувствовал, блуждая по чужим воспоминаниям, вызывало изжогу и желание выблевать сэндвич, съеденный в обед. После этого опыта хотелось в душ.       На рукавах не было крови, а на ладонях частиц чужой кожи. Он вообще почти не двигался. Несколько шагов, несколько слов, один взгляд в глаза — и чужой разум распахнулся так же покорно, как дверь комнаты допроса.       Головная боль начиналась где-то за правым глазом. Тонкая, колющая, злая. Тео несколько раз моргнул, пока шёл по коридору, но перед глазами всё равно оставался подвал: влажные стены, склянки на полу, детский плач, который резко обрывался после заклинания.       И рыжие волосы. Чужие, детские, спутанные. Но его собственный разум всё равно возвращал его к Джинни.       К Джинни его возвращало практически всё.       Он должен был пойти домой. Выпить что-нибудь крепкое. Или, наоборот, не пить ничего. Смыть с себя запах сырости и чужого страха, лечь в темноте и заставить голову замолчать.       Вместо этого он вернулся в кабинет.       Серо-зелёные стены встретили его привычной прохладой. Здесь пахло пергаментом, чернилами, сухими травами и горьким раствором, которым обрабатывали инструменты. Кабинет всегда возвращал ему ощущение порядка. Или хотя бы иллюзию оного, что в последние месяцы было почти что синонимом.       Тео снял мантию, повесил её на спинку стула и только тогда заметил, что пальцы всё ещё слегка дрожат.       Смешно.       Он умел входить в разум так аккуратно, что человек потом не помнил самого вторжения. Умел отделять ложные воспоминания от настоящих. Умел проходить через страх, стыд и боль, не позволяя им осесть в себе.       Но сегодня у него во рту стоял привкус пепла.       Он потянулся к графину с водой, сделал несколько глотков и почти сразу понял, что это не поможет. Боль за глазом стала плотнее. Каждый удар крови отдавался где-то в виске.       На столе лежали три папки. Две с простыми случаями. Одна — особенная. Личная. Хотя последнее слово было бы трудно объяснить, если бы кто-то спросил.       Открывать её сейчас не было смысла. И все же через минуту Тео уже держал в руках папку с именем: «Джиневра Уизли».       Интересно, её вообще кто-нибудь так называл? В документах — да. В медицинских выписках — да. Возможно, Молли Уизли, когда злилась или пугалась. Но когда он однажды произнёс это имя вслух, Джинни так резко оборвала его, будто он использовал самое страшное оскорбление.       Больше он не пытался.       С ней вообще было бессмысленно давить. Упрямая ведьма сразу закрывалась, и тогда можно было говорить хоть до утра. Перед ним оставались только янтарные глаза, насмешливый рот и глухая, почти физически ощутимая стена.       Тео открыл папку на середине, хотя знал порядок страниц почти наизусть.       Психологические заметки. Его собственный тон — ровный, сухой, почти раздражающе спокойный, не отражающий даже на тысячную то, что творилось у него в душе.       «Резкая реакция на любую попытку принять решение за неё».       Он провёл пальцем по строке и вспомнил, как Джинни молча вышла из кабинета, когда он впервые произнёс слово “госпитализация”. Она не хлопнула дверью и не закатила сцену. Просто встала, побледнев, и тихо ушла.       На полях рядом стояла пометка:       «Контроль воспринимается как эквивалент безопасности».       Тео закрыл глаза на секунду.       Следующая строка:       «Провокация как способ вернуть власть над ситуацией».       В этом месте он надовил на ручку сильнее, слова будто впечатись в пергамент. Он помнил, когда писал это. После сеанса, на котором Джинни смеялась ему в лицо, сидя на подоконнике в слишком короткой юбке и с таким видом, будто всё происходящее было игрой, правила которой знала только она.       Он перевернул страницу.       Память.       Здесь почерк становился менее ровным.       «Возвращение фрагментарное. Сенсорные триггеры. Запахи, прикосновения, интонации. Последовательности нет».       Дальше шёл столбец с датами, когда ее срывало. Тео помнил каждую.       На полях была приписка:       «Тело — ключ».       Тео долго смотрел на эти два слова.       Тело — ключ. Разум — дверь. Память — запертая комната.       Как легко было подобрать красивые формулировки к чужому разрушению.       Он любил удачные метафоры. И иногда ненавидел себя за это. Нотт резко захлопнул папку. Но почти сразу открыл снова.       Магия.       Сначала слабый фон. Потом провалы, почти полное отсутствие отклика после случая с пером. Следующая стадия — нестабильные всплески, связанные с воспоминаниями, которые начались на поле для квиддича. Каждый новый фрагмент памяти будто задевал в ней что-то спрятанное глубоко.       Магия отзывалась на боль.       Он видел это своими глазами. Джинни сидела напротив него, сжав зубы, и говорила, что ничего не чувствует. А стекло в шкафу за её спиной покрывалось тонкой сеткой трещин.       Она держалась. Вопрос был только — какой ценой.       Был момент, когда он почти подписал направление в Святого Мунго. Пергамент лежал перед ним. Чернила уже высохли на первых строках. Её имя, дата, предварительное заключение. Осталось поставить подпись.       Тео тогда просидел над пергаментом сорок минут, потом сжёг его.       Он слишком хорошо представлял, как Джинни отреагирует на закрытую палату, расписание зелий, чужие руки и голоса. Иногда спасение слишком напоминало клетку. Он не был уверен, что такое она выдержит.       Позже Тео нашёл сочетание зелий и маггловских препаратов. Они не спасали, но их было достаточно, чтобы удерживать её на поверхности. Стабилизатор сна. Мягкое средство против магических всплесков. Маггловское лекарство, снижающее тревожную реакцию тела. Он медлил перед тем, как назначить его, потому что через несколько месяцев оно могло потянуть за собой зависимость.       Тео посмотрел на календарь и почувствовал, как боль в висках стала острее. Времени было меньше, чем он хотел себе признавать. Он перелистнул дальше.       «Бережные методы не работают».       Фраза была написана отдельно.       Он помнил день, когда Джинни сама позволила ему войти глубже. Не в воспоминания — их она хранила для себя. Но дала доступ к магическому ядру настолько, насколько это было возможно, не сдав естественную защиту.       Первый слой — повреждения, истощение, следы блокировок — был объяснимым. Тяжёлая травма, вмешательство в память, потеря, беременность, магический шок. Слишком много причин, чтобы один организм выдержал без последствий.       Но ближе к сердцевине её дара…       Тео сжал пальцы на краю стола.       Ближе была тень.       Не красивая метафора, а тень, чужеродная, вязкая, почти неотделимая от её собственного ядра, как тонкая трещина в слое краски, которая со временем стала частью рисунка. Сначала он решил, что это след последнего вмешательства. Потом что ошибка восприятия. Он провёл тесты, повторил их, искал снова и снова, словно одержимый.       Он перестал спать нормально.       Активнее всего тень отзывалась на письмо. Стоило Джинни взять в руки перо и начать писать что-то личное, тень выходила наружу и опутывала её ядро.       Картина начала складываться.       Том Реддл.       Старый призрак детства. Тёмный Лорд ещё до того, как стал Волдемортом. Создание, которое месяцами разъедало одиннадцатилетнюю девочку изнутри в том возрасте, когда магическое ядро ещё только формировалось, когда границы между своим и чужим были мягче, тоньше, опаснее.       Тео не знал, как именно дневник повлиял на неё. Книги молчали. Он отчаянно пытался понять, как убрать скверну. Перелопатил множество целительских пособий, пытаясь найти хотя бы один ясный способ.       История Тайной комнаты давно превратилась в героический эпизод биографии Гарри Поттера, про который не знал почти никто, кроме самих участников. И теперь Теодора Нотта.       Мальчик выжил. Девочка тоже. Значит, всё закончилось.       Он снова почувствовал привкус пепла, который сегодня настойчиво сопровождал его из подвалов Министерства.       Ничего не закончилось.       Беременность могла стать катализатором. Рядом с её собственным ядром зарождалось другое, пока она носила под сердцем ребёнка. Жизнь внутри жизни. Магия внутри магии. И где-то рядом чужой отпечаток, который не должен был существовать вовсе.       Гибель мужа стала последней каплей. Возможно, тем самым моментом, когда защита окончательно не выдержала. Но процесс начался раньше.       Тео открыл вложенное письмо и сразу узнал аккуратный наклонный почерк Азии Мастрояни. Именитый колдомедик, специалист по натальным процессам и магическим травмам. Женщина, которая в своих статьях прятала чужие трагедии за безупречно сухим тоном.       Она подтверждала главное: беременность могла обострить последствия ментального вторжения. Её пациентки после легилименции демонстрировали схожие провалы — память, магия, тело начинали жить вразнобой.       Только ни у одной из них не было того, что он видел у Джинни. Тени другого мага. Не просто следа вмешательства., а чужого инородного отпечатка магии.       Тео положил письмо обратно, но пальцы не сразу разжались. В виске стучало так, будто кто-то пытался выбить изнутри дверь. Он вдруг понял, что сидит в полной тишине. Даже часы на стене остановились.       На столе перед ним лежала папка. Пергамент, чернила, анализы, письма, схемы. Всё аккуратно разложено и систематизировано. На поверхности по-настоящему научно и профессионально. Только там не было написано, как часто он думал о ней вне кабинета.       Там, внизу в подвалах министерства, он вскрыл чужой разум по приказу. Здесь, в собственном кабенете, он собирался делать почти то же самое, только называл это лечением.       Джинни была его самым сложным случаем.Самой невозможной загадкой. Именно поэтому он всё чаще боялся, что желание разгадать её однажды окажется сильнее желания не причинить вреда.

***

      В этот раз встреча была назначена на вечер субботы. Сова от Джинни нашла его в середине недели с запиской, где она просила перенести их еженедельный сеанс по четвергам. Помимо времени, в записке было указано новое место.       Тео стоял у входа в высокий небоскрёб в самом сердце делового Лондона. Сказать, что он был удивлён, было бы приуменьшением.       Уизли была полна сюрпризов.       Она поставила условия, и он их принял. Тревожный звоночек, который Тео предпочёл проигнорировать. Вместо привычной нейтральной территории его кабинета его ждал стеклянный лифт, несущий его с неимоверной скоростью на самый верх.       Маггловское изобретение в маггловском Лондоне.       Джинни говорила, что часто сбегала в этот мир, когда её переполняло. Магическая Великобритания была слишком маленьким местом, где все друг друга знали. Её имя было на слуху у каждого, даже самого далёкого от сплетен волшебника. Война закончилась, страсти поутихли, но имена героев ещё не забылись.       Вдова Избранного, который спас их мир.       Неудивительно, что она хотела анонимности.       Но почему сейчас?       В тишине раздался резкий звук звонка, возвещающий, что он добрался до нужного этажа. Двери лифта разъехались, и он сразу вступил в прихожую. Из глубины квартиры послышались шаги, и вскоре перед его глазами возникла сама виновница его смятенных мыслей.       Джинни была одета достаточно строго для своей привычной манеры. Светло-кремовая тонкая водолазка и широкие просторные тёмно-синие брюки. Волосы, которые она предпочитала оставлять буйными локонами, свободно разметавшимися по плечам и спине, сейчас были собраны в высокий хвост. Хищный янтарный оттенок глаз подчёркивали яркие аксессуары: золотые листья на цепочке покоились на груди, крупные серьги почти касались плеч.       Несмотря на всю сдержанность образа, от неё исходили волны яростной энергии. Тео не мог этого не чувствовать. Но не поддался её настроению. Лишь спокойно произнёс:       — Добрый вечер, Джинни.       Она буравила его глазами, утонув в звенящей тишине на несколько секунд. Взвешивала? Размышляла, отослать его обратно или оставить?       — Тео.       Его имя прозвучало не как приветствие, а как приговор, который она сама себе вынесла.       После этого короткого слова она всё же сделала шаг в сторону и жестом пригласила его следовать за ней.       Квартира оказалась просторной и почти пустой. Слишком много стекла, слишком много воздуха, слишком много города за окнами. Лондон лежал внизу, разрезанный светящимися линиями улиц и пятнами фар. На такой высоте он казался не настоящим местом, а выдуманной локацией из книг.       В гостиной не было ничего лишнего. Низкий диван, стеклянный стол, несколько книг, оставленных стопкой на полу, и большое окно во всю стену. Ни одной фотографии. Ни одного предмета, который мог бы рассказать, кто здесь живёт.       — Ты переехала?       — Нет.       — Тогда?..       — Сняла в аренду. Посуточно.       Она прошла мимо него в глубину комнаты. Двигалась резко, но без суеты, будто всё её тело было натянутой струной, которую кто-то тронул слишком грубо и теперь она продолжала звенеть сама по себе.       В конце концов она застыла у самого стекла, наблюдая за крошечными движущимися светлячками на самом дне преисподней.       Машины.       Город отражался в окнах и накладывался на её лицо: свет фар, тёмные провалы улиц, далёкие окна. На секунду показалось, что Лондон проходит прямо сквозь неё, оставляя внутри только движение и шум.       Здесь не было ни Гарри, ни Сирены, ни Молли Уизли, ни его собственных записей. Только город, стекло и час, который она сама назначила.       — Ты изменила время. И место.       — Наблюдательный.       Злой сарказм был её давним спутником, но Тео уже начал питать надежду, что в его присутствии она перестаёт пользоваться своим излюбленным оружием.       Он обманывался.       — Почему ты позвала меня сюда? — спросил он.       — Потому что в твоём кабинете я пациентка.       Он повернулся. Джинни смотрела прямо на него.       — А здесь?       Она пожала плечами.       — Пока не знаю.       Он был прав. Джинни меняла правила игры.       В последнее время между ними установилось хрупкое равновесие. Их разговоры становились глубже. Она не говорила всё, но он и не настаивал. Хватал те крупицы доверия, которыми она очень скупо делилась. Постепенно это начало приносить плоды. Она осторожно рассказывала про свои воспоминания. Про моменты, о которых молчала со всеми. Про жизнь, которая прервалась внутри неё. Про то, как это болело.       Он уже начал забывать, каково это — выдерживать торнадо её язвительной агрессии. Как оказалось, рано радовался.       Тео снял пальто и положил его на спинку кресла. Будничный жест должен был снять напряжение, висевшее в комнате. Не помогло.       — Почему ты пришёл?       — Ты позвала.       — Ты мог настоять, чтобы встреча была как обычно. У тебя в кабинете.       Она сняла серьги и бросила их на стол. Золотые листья глухо звякнули о стекло. Потом стянула с шеи цепочку. Её пальцы двигались чуть быстрее, чем нужно. Неуклюже для той Джинни, которая обычно умела превращать любой жест в изящный точный вызов.       Он мог бы сказать, что ему нужно было наблюдать за её состоянием. Что у них был назначен сеанс. Что стабильность — залог успеха. Всё это было правдой. И в то же время ни одна из этих причин даже близко не подобралась к истине.       — Я хочу понять тебя.       — Мою болезнь?       — Тебя.       Она встретилась с ним глазами, но тут же отвела взгляд. В нём больше не было вызова. Он неожиданно потух.       — Я устала быть случаем. Клиническим, семейным, катастрофическим. Прежде всего для самой себя, — усмехнулась она, но в этом не было ни грамма веселья. — Подловил меня на этом? Хочешь, чтобы я поверила, что я не твой нерешённый ребус?       Тео отметил дрожь в дыхании, впаузах между фразами, в том, как она избегала смотреть прямо на него дольше нескольких секунд.       — Ты приняла зелья?       — Да.       — Когда?       — Нотт.       — Джинни.       Она резко повернулась к нему.       — Не начинай. Стоишь тут в моей гостиной, анализируешь симптомы и ждёшь, когда я дам тебе достаточно материала, чтобы ты мог снова почувствовать себя полезным.       Тео молчал.       Она вновь перешла в наступление. Настроение менялось, как непостоянная весна за окном. Хотя на что он рассчитывал, задавая вопрос про зелья? На её покладистый нрав? Да она скорее разнесёт весь этот небоскрёб, чем будет спокойно отвечать на вопросы.       — Я не поэтому здесь, — сказал он наконец.       — О, как благородно. Не пришёл спасать местную сумасшедшую.       — Ты ею и не являешься.       — Для тебя, может быть, и нет. Сумасшествие не тянет на диагноз.       Она смотрела вниз. С такой высоты люди казались почти несуществующими. Точки, тени, случайные огни. Наверное, именно поэтому ей нравилось это место. Здесь можно было смотреть в бездну и не чувствовать, что бездна смотрит на тебя в ответ.       Тео встал и подошёл к окну. Ему нужно было движение, иначе он рисковал сказать что-то слишком личное.       Отсюда Лондон казался чужим. Маггловским, равнодушным, огромным. Здесь никто не знал Джинни Уизли. Никто не знал Теодора Нотта. Никто не знал, что в одном из верхних этажей стеклянного здания сидит ведьма, в которой до сих пор шевелится чужая тень, и маг, который не может решить, спасает он её или уже давно тонет рядом.       Между ними осталось расстояние. Достаточное, чтобы не чувствовать слишком сильно её близость. Не поддаваться искушению заправить выбившийся из хвоста локон. И всё же воздух между ними был наэлектризован.       Он спрятался в привычку анализировать.       Джинни снова провоцировала его, но новым способом. Она выбрала чужой дом, не его кабинет, чтобы быть хозяйкой положения. Дома он смог бы добраться до её личности, увидеть место, которое она считает своим, а туда Джинни, видимо, ещё не готова была его пускать.       Однако в роли пациентки ей уже было тесно. Ему в роли целителя — тоже.       Её одежда, причёска и даже жест избавления от украшений говорили сами за себя. Эта нарочитая сдержанность была признаком того, что она решила выбрать совершенно иной способ обороняться. Никакой дерзкой сексуальности. Контроль ситуации другим способом.       — Ты опять раскладываешь меня по полочкам в своей голове.       Нотт на секунду застыл. Потом моргнул.       — Неужели я настолько громко думаю?       — Через десять дней будет год, как я прихожу к тебе каждую неделю. Кое-что я о тебе знаю.       Тео поймал её взгляд. Теперь это были уже не глаза загнанной в угол женщины, а человека, который изучал его.       Какая ирония.       Он отвёл для неё бесчисленное количество листов. Интересно, у неё тоже была своя папка на него? Может, в голове.       — Десять дней? Ты считаешь?       — А ты знаешь наизусть каждый мой страх, мой срыв и мою боль. Так что кто из нас в этом больше увяз — ещё вопрос.       Ммм, прелестная Джинни. Она могла уделать его в любой словесной дуэли. Палец в рот ей не клади.       — Шах и мат.              Она рассмеялась. Но было в этом смехе что-то на грани отчаяния.       — Ты мне? Или я тебе?       Он только улыбнулся.       Джинни отвернулась от окна и села на диван. Нотт тоже сдвинулся с места, но выбрал кресло напротив. Она прищурилась, проводив его взглядом.       — Ты опять держишь дистанцию. Останавливаешься там, где другой человек уже подошёл бы. Чтобы я не решила, что ты на меня давишь. Чтобы потом можно было сказать: я не перешёл границу, я был осторожен, я всё сделал правильно.       — А ты хочешь, чтобы я перешёл?       Не одна она умела провоцировать. Отведай своего же лекарства.       Джинни в ответ лишь закатила глаза.       Их пикировка могла продолжаться часами. Но у Джинни начинало заканчиваться терпение. Он видел это в том, как она постукивала ногтями по деревянному подлокотнику. В резких быстрых взглядах, которые бросала в его сторону. В том, как нервно закусила губу. Один из её типичных признаков раздражения.       Но как бы она ни хорохорилась, лучшая тактика была неизменна: выжидать. Тогда она наконец выдаст причину, почему всё происходило именно так. В этой квартире, в это время, в этих обстоятельствах.       — Я запуталась, Тео.       — В чем?       Джинни опустила взгляд на свои руки. Пальцы сжались так, что костяшки побелели.       — Я не знаю, где настоящая я. Где привязанность, а где зависимость. Где воспоминания, а где реальность. Где я упиваюсь болью, а где мне от неё так плохо, что выворачивает. Где моя магия, а где случайный взрыв.       Она выпалила это как на духу, не сделав паузы даже для того, чтобы вздохнуть.       А потом последовало признание:       — Её зовут Сирена.       То, что витало в воздухе во время каждого их личного разговора.       Имя. Наконец-то имя.       — Она… — Джинни запнулась. Слово явно давалось ей труднее, чем хотелось бы. — Она друг. Художница. Маггла. Наверное, её можно назвать моей девушкой.       Тео знал, что она не делится с ним всем. Но утаить девушку? Он отдавал ей должное. Внутри что-то заскреблось. Он очень надеялся, что это любопытство.       Джинни теребила пальцы и не смотрела ему в глаза, но остановить поток её слов уже не представлялось возможным.       — Я никогда не говорила тебе о ней, потому что она была моим секретом. Убежищем. От всего этого сумасшедшего мира, где от меня все чего-то ждут. Она просто подошла ко мне в баре и улыбнулась. Понимаешь? Просто улыбнулась. Не как вдове Поттера. Не как Уизли. Не как человеку, которого надо пожалеть, спасти, вернуть, вылечить или осторожно обойти стороной.       Она коротко усмехнулась.       — У неё краска под ногтями. Всегда. Даже когда она говорит, что всё смыла. Она живёт в таком хаосе, что у меня иногда голова болит, но рядом с ней… тихо.       Тео молчал.       Сирена. Художница. Как его мать. Хотя его мать никогда ни в каких академиях не училась и рисовала скорее от безысходности, чтобы не сойти с ума в Нотт-хаусе.       — Сначала это было забавное увлечение, — продолжила Джинни. — Мы просто встречались раз в пару недель. Я ничего о себе не рассказывала. Она же посвящала меня в свой богемный мир. Учёба, выставки, странные друзья, дешёвое вино, картины, которые я не всегда понимала, но делала вид, что так и надо.       На её губах мелькнула настоящая искренняя улыбка.       — Она в июле выпускается из Академии искусств. И не подозревает о существовании магии.       Пауза.       — Может, она и поверила бы, — добавила Джинни тише. — Сирена необычный человек. С необычными взглядами.       Нотт просто слушал. Не перебивал, не вставлял комментарии. Хотя очень хотелось.       — В моей постели никто не задерживался дольше нескольких недель. А она каким-то образом там уже больше года. Она вытаскивает меня из этого сумасшедшего дома, которым стал магический мир. С ней тепло и свободно. С тобой тоже, но по-другому.       Тео встрепенулся, услышав упоминание о себе.       Проклятие.       Это определённо выходило за рамки профессионального визита. Но он ничего не мог с собой поделать. Стал слушать ещё внимательнее, когда она заговорила о нём.       — Ты знаешь всё. Ну, практически всё. А она… она наоборот ничего не знает о том, кто я такая. Насколько я сломана. Что со мной не так. В этом есть своё очарование. Своя свобода. Но в последнее время я не могу себя контролировать. В голове всё смешалось. Воспоминания о Гарри возникают в самый неподходящий момент. Меня обнимают её руки, а я вдруг проваливаюсь в прошлое.       Она сглотнула.       — Твоё лицо смешивается с лицом Тома.       Тео напрягся.       Она не заметила. Всё ещё смотрела куда-то мимо него.       — Том… когда мне было одиннадцать, я думала, что наконец нашла настоящего друга. Помнишь, я говорила: я впервые кому-то так доверилась. Так вот… с тобой я чувствую то же самое.       Он хотел остановить её. Том Реддл. Его имя в её голосе всегда звучало так, будто кто-то царапал ногтем по стеклу. И она сравнила его с этим чудовищем.       — Мне не страшно говорить тебе всё это, — продолжила Джинни. — Ты… как маяк. Указываешь путь, чтобы я не заблудилась.       На этой фразе она впервые за всю тираду посмотрела ему в глаза. И он пропал.       Маяк.       В этот момент Тео окончательно и бесповоротно понял, что пути назад нет. Шёл ли он вместе с ней ко дну или тащил её вверх, он больше не мог оставить её одну.       Она была его личным делом.       Его чёртовым ярким светом, который опалял всё вокруг, когда горел слишком сильно.       Впервые он не знал, что сказать. Смотрел в эти смятенные, умоляющие глаза, и ни одного слова не возникало в голове. Наверное, поэтому он как в тумане поднялся с кресла, опустился перед диваном на колени и взял её руки в свои.       Джинни не отрывала от него взгляда. Держала его в ловушке, из которой он не хотел вырываться. Её лицо оказалось так близко, что он видел медный, в тон её волос, ободок радужки.       Губы сами нашли нужный путь. Она застыла на секунду. Потом сама сползла вниз с дивана, на ковёр, к нему.       Резкие прерывистые поцелуи смешали их дыхание.       Её руки вцепились в его жилет. Пальцы расстёгивали пуговицы, пока она пыталась продраться к теплу, почувствовать кожу под своими руками. Он помог ей, выпуская рубашку из брюк. В этот же миг понял, как сам жаждал узнать её прикосновение.       Оно было требовательным, властным и отчаянным.       Её чёртова водолазка оказалась самым настоящим доспехом. Она оторвалась от его губ на секунду и сама стянула её через голову. Хвост пришёл в полную негодность; он освободил её волосы и запустил в них пальцы.       Ему безумно нравилось, как выглядило, когда его пальцы оплетали рыжие локоны. Он притянул её к себе, намотав волосы на руку. Из её горла вырвался громкий стон.       И этот звук почти уничтожил его.       Он целовал её жадно, будто если прервётся хоть на секунду, умрёт от жажды. Возможно, так оно и было бы. Ему слишком долго приходилось подавлять в себе желание. Ей, видимо, тоже.       Она отвечала ему столь же яростно. В ней не было ни капли мягкости или кокетства. Она целовалась так же, как делала всё остальное: со злостью и страстью, которые лились через край.       Он оторвался первым. Это причиняло ему практически физическую боль.       — Джинни.       Она потянулась за ним, но он удержал её лицо в ладонях.       — Скажи мне остановиться. Сейчас.       Она смотрела на него так ясно, что в груди что-то сжалось.       — Нет.       Он мог бы отступить. Должен был. Но Тео уже чувствовал, как внутри ломается последняя тонкая перегородка между тем, кем он обязан быть, и тем, кем давно стал рядом с ней.       Она поцеловала его снова, и осторожность осталась где-то далеко в прошлом, о котором он уже не помнил. Он перестал различать, где заканчивается её отчаяние и начинается его собственное.       Они двигались неровно, жадно, срывая дыхание и слова, которые всё равно не смогли бы сказать правильно. Её пальцы царапали его кожу. Его руки сжимали её так, будто он боялся, что стоит отпустить — и она снова исчезнет за стеклом, за городом, за чужой тенью в собственном ядре.       Она была жаркой, живой, злой.       Её дыхание сбивалось у него на губах. Она прижималась ближе, требовательно, почти яростно, и в этом не было просьбы о спасении. Был вызов. Было отчаяние. Было желание почувствовать хоть что-то настолько настоящее, чтобы оно заглушило всех остальных: Гарри, Сирену, Тома, саму Джинни, какой она когда-то была.       Пальцы пробежались по ее спине, впились в бедра и сжали так, что она выдохнулп прямо ему в губы. Резко втянув в себя воздух, она ответила ему тем же, царапая его кожу. Каждый миллиметр, где она его касалась, горел. И он хотел сгореть в этом огне. Его руки нащупали застежку ее брюк. Она помогла стянуть с нее ненужный элемент одежды вместе с бельем и забралась к нему на колени. Ее руки были на его плечах, спине, волосах. Губы впивались с такой силой, что дыхания не хватало. Он сжал ее ягодицы и прижал еще ближе. Ее тело против его. Ее мягкость, которая вводила в исступление. Ее ярость, которая сшибала с ног. Ее отчаяние, которое ощущалось в цепких пальцах.       Она терлась об него бедрами, извивалась, сводила его с ума. Ее движения были нетерпеливыми, но между ними был еще слой его одежды. Рубашка была хоть и расстегнута, но все еще висела на плечах. Он избавился от нее одним движением и сцепив руки на ее талии приподнял с себя. Она долго не думая, расстегнула его брюки и запустила вовнутрь руку. Пальцы обвили его член, и у него от этого ощущения померкло в глазах. Он скинул ее с себя, и вот она уже под ним. Мягкая, горячая, мокрая. Его руки упиваются влагой между ее ног, лаская, запуская пальцы во внутрь, заставляя ее выгибаться ему навстречу. Ее стоны рождали в нем какое-то первобытное чувство. Ощущая, как она изнемогает от желания, он вошел в нее одним резким движением.       Она задохнулась в полукрике-полувдохе и направила свои бедра навстречу. Им обоим не нужна была нежность. Их движения были дикими, но они нашли свой ритм. Никакой жалости. Всхлипы, крики... слезы. Когда она кончила в его руках, он видел, как ее глаза заблестели. Ее ногти впились ему в спину, она прижалась к нему в поцелуе, кусая его губы до крови. Ощущение, ради которого стоило жить. Он отпустил себя и почувствовал, как через несколько толчков все его тело содрогнулось, и он сжал руку на ее затылке, ощущая, как она уткнулась лицом ему в плечо.       Через несколько секунд он откатился от нее и привалился спиной к дивану. Она лежала распластавшись на ковре. По коже стекали капельки пота. На лице можно было видеть негу. Она приоткрыла глаза, и легкая улыбка коснулась ее губ.       За стеклом всё ещё двигался город. Машины ползли по улицам, крошечные, равнодушные ко всему. Внизу Лондон продолжал существовать, будто на одном из верхних этажей не произошло ничего, что могло бы изменить траекторию чьей-то жизни.       Джинни лежала на ковре рядом с ним. Раскрасневшаяся, с распущенными волосами и следами его пальцев на коже. Живая до боли.       Она была рядом, такая тёплая, настоящая. И всё равно что-то в ней оставалось недосягаемым. Чужая тень.       Вернуть её целиком, возможно, было нельзя. Чужой отпечаток уже навсегда стал частью её.       Однако Тео, к своему ужасу, уже перестал быть человеком, который умел останавливаться. Она не останется с этим больше один на один.