Глава 7 Полотно

      Сентябрь 2007       Ласковое море плескалось у её ног. Джинни вдыхала солёный воздух и впервые за долгое время не думала ни о чём.       Жизнь была совершенной — именно в этот момент, на этих камнях у берега, под мягким сентябрьским солнцем, рядом с Тео. Бриз трепал подол её лёгкого свободного платья, волны били по босым ступням, и мир казался таким простым.       Тео согласился сбежать с ней на неделю в Испанию сразу, как только она предложила. Впрочем, он согласился бы на что угодно. Но ей хотелось именно сюда — туда, где они наконец могли перестать быть целителем и пациенткой, перестать быть людьми, за которыми наблюдают, о которых шепчутся, которых знают по именам.       Здесь они были никто.       И это было почти счастьем.       — М-м-м, ты когда-нибудь хотел, чтобы момент не кончался? — Её голос был непривычно рассеянным и лёгким; его уносил бриз.       — Каждый раз, когда ты со мной?       — Ты ещё сомневаешься? Негодяй! — Она лениво подняла руку и слегка хлопнула его по щеке.       Он поймал её руку и поцеловал ладонь.       Мир был идеален.       Ведь именно этого она добивалась с самого начала.       Нотт будет моим.       Эта фраза прочно засела у неё в голове и не отпускала ни на секунду — вплоть до той памятной ночи в апреле. Она повторяла её как заклинание, с завидным упрямством. И вот тогда, когда она лежала там на ковре, вдыхая аромат их тел, жара и секса, она поняла, что получила то, что хотела. Только не рассчитала одну малость. Одного раза ей было мало. Они окунулись в череду бесконечных тайных встреч — в отелях, снятых квартирах, крохотных городишках, где их никто не знал в лицо. Они прятались среди магглов.       В кабинете с серо-зелёными стенами они по-прежнему оставались целителем и пациенткой. Он продолжал свои опыты, а она давала ему всё больше доступа к тому, что было скрыто от посторонних глаз.       Теперь у неё не было от него секретов. Она не желала скрывать от него даже глупую мысль о том, что приготовить на завтрак. Поэтому она позволила то, что никому другому никогда бы не позволяла, — исследовать её сознание и ядро в свободной форме.       Беспрецедентно по всем меркам. Джинни не доверяла никому свои воспоминания, свои чувства, свою боль. Без фильтров. Только ему, с его папкой, где его аккуратным почерком было выведено: «Джиневра Уизли».       Она проводила много времени в его больнице, где её исследовали на разных маггловских аппаратах. На ней пробовали гипноз и даже электростимуляцию.       Она покорно пила лекарства и зелья, которые он назначал или же убирал. Вот и сейчас солнце уже клонилось к воде, и ей надо было принять очередную дозу.       Джинни подняла голову с его плеча и потянулась к рюкзаку. Достала воду и таблетки. Тео спокойно следил, как она заглатывает их.       Помогало ли ей это? Она не могла с уверенностью сказать, что конкретно приносило ей пользу. Когда она была с Тео, её не донимали воспоминания. Но и магия не возвращалась. Зелья и медикаменты помогали ей сдерживать реакцию тела на возвращение памяти и успокаивали нервную систему. Но если раньше ей хотелось вспомнить, какой она была тогда, с Гарри, то сейчас эта перспектива скорее пугала её. Она пыталась отгородиться от вспышек воспоминаний, которые часто заканчивались ещё и магическим всплеском.       Тео понимал, что она не очень старается вернуть свою память и магию.       Он видел. Она не знала, как. По приборам ли, по их разговорам, по её поведению, но он отслеживал малейшие изменения в ней.       К ней пришло покорное принятие того, что магия может оказаться ценой покоя.       Они это не называли вслух. Не говорили прямо о том, что выбор был между болью и даром, с которым она родилась.       Джинни открыто рассказывала всё, что видела в своих воспоминаниях. Не упускала ни малейшей детали, даже если её сердце кровоточило от слов. Пересказывала обстоятельства, в которых память восстанавливалась. Что её триггерило, что тормозило. Показывала почти каждый момент, прокручивая его у себя в голове и впуская Тео туда. Он следил за изменением её магического ядра и говорил, что оно наконец-то проявляет видимые признаки нестабильности, ведь раньше она его запечатывала.       Но на этом прогресс заканчивался. Она не подталкивала свою память. А Тео не подталкивал её.       Они жили в прекрасном мире, где можно было ходить в кино, есть в лучших ресторанах и самых грязных забегаловках, любить друг друга в разных местах и слушать, как он рассказывал о жизни в Америке, а она делилась с ним счастливыми воспоминаниями из детства.       Пир во время чумы.       Она легко поднялась с камней и спрыгнула на тротуар. Подала ему руку, и он последовал за ней.       — Куда ты хочешь сегодня, котёнок?       — М-м-м… пойдём в тот самый пляжный клуб, где магглы упиваются до беспамятства, танцуют всю ночь и купаются? Или останемся в нашей волшебной деревне и закажем ужин в номер, а сами проведём лучшую ночь в жизни?       Тео усмехнулся. Альтернатива ему явно пришлась больше по душе.       Её смех разнёсся по набережной.       — Нотт, тебя с таким взглядом просто невозможно игнорировать. Ты меня возьмёшь прямо где-нибудь в укромном месте в парке или дотерпишь до номера?       Он схватил её за руку и увлёк в тень деревьев. Стоило им скрыться с глаз, как её пальцы зарылись в его волосы. Она притянула его к себе и поцеловала. Губы настойчиво раскрыли его рот. Язык прошёлся по зубам. Она теряла дыхание в этом поцелуе, но находила себя.       Он был у неё под кожей. В мыслях. В дыхании. В каждом месте, где раньше жила боль. И Джинни уже не знала, спасает он её или просто занимает всё пространство, в котором до него была проклятая пустота.

***

      Тёмные тени ложились на холст. Уже почти стемнело, поэтому пора было отложить кисть в сторону. Но Сирена всё ещё быстро пыталась что-то схватить в последних лучах солнца. Джинни внимательно следила за её лицом, пока та сосредоточенно клала мазки на холст.       Иногда они встречались взглядами, и на губах черноволосой девушки проскальзывала лёгкая улыбка.       Будь на её месте любой другой, Джинни уже взмолилась бы о прекращении сеанса позирования, но Сирену прерывать было бы преступлением. Спустя всё это время она впервые попросила её быть моделью для ее картины.       Джинни никогда бы не подумала, что это настолько сложное занятие. Но было в нём своё очарование. Можно было изучать лицо Сирены в деталях. Вот она чуть отходит от холста, прищуривается, смотрит на картину, смотрит на неё, хмурит брови, возвращается. Её сосредоточенный взгляд анализирует и схватывает каждую линию лица и тела. Джинни иногда звала её по имени только для того, чтобы увидеть, как та вздрагивает, как её глаза возвращаются в этот мир и она уже осознанно смотрит на неё.       — Ну что такое, Джин?       — Мне просто нравится иногда выдёргивать тебя из твоего транса. А то как будто ты от меня уходишь, хотя мы вроде бы в одной комнате.       Сирена посмотрела на неё долгим взглядом. У Джинни внутри похолодело от осознания того, что она сказала. Она захлопнула рот и уже больше получаса молчала.       Но тишина всё равно не была гнетущей. Сирена вернулась в своё медитативное состояние, а Джинни продолжала её разглядывать, ловя каждое мгновение. Противное тоскливое чувство бралось откуда-то изнутри и охватывало её полностью, делая момент ещё более сладостно-горьким.       — Джин, перестань дёргаться.       — Да света уже почти нет, заканчивай, — занючила Уизли.       Сирена закатила глаза и, сделав ещё пару мазков, отложила кисть в сторону.       — Свободна, Уизли.       — М-м-м, от тебя… нет, ни за что. — Джинни улыбнулась и сладко потянулась.       Размять затёкшие мышцы было божественным наслаждением. Она вскочила с подоконника и начала делать выпады, скручиваться и тянуть мышцы.       — А ты прямо-таки профессионал. — Сирена следила за её отточенными движениями.       — Да нет, просто повторяю стандартную растяжку.       — Ты занималась спортом?       — Ну, я же не просто так пишу статьи в спортивной колонке. Естественно, я его люблю. Когда-то даже хотела стать профессиональным игроком, но не сложилось.       — Ты хотела в женский футбол?       — Э-э-э, нет, баскетбол. — Джинни находила в нём больше сходства с квиддичем и ролью охотника.       — Хм, никогда не понимала радости командной работы. Ну или я просто не умею, а то, в чём я туплю, меня не привлекает, — усмехнувшись, девушка отошла от мольберта и приблизилась к Джинни.       Её руки естественным образом легли рыжеволосой ведьме на талию, и она оказалась в каких-то миллиметрах от её лица. Их дыхание перемешалось. Кончики губ сами приподнимались в улыбке, предвкушая мучительно нежный, долгий поцелуй. Было тепло и уютно находиться во власти этих тёмных глаз. Джинни не переставала удивляться тому, как её тело всегда реагировало на Сирену.       Однако это было не то, что происходило с ней рядом с Ноттом. От Тео у неё пересыхало во рту, в голову ударяло шампанское, а каждая клеточка трепетала в ужасе и восторге. По всему телу, от макушки до кончиков пальцев, пробегали мурашки. От напряжения каждый нерв замирал и с нетерпением ждал, когда же произойдёт столкновение. Сначала ей казалось, что всё дело в том, что они прячутся ото всех и адреналин сносит последние ограничители. Но нет… В расслабленной Испании, где им не надо было ни от кого скрываться, она так же теряла контроль над собой от одного только его взгляда. Это было пугающе восхитительно.       Сирена же пробуждала нежность там, где, казалось, всё уже умерло. В неё хотелось погрузиться, как в тёплое, прогретое летним зноем море. Оно не всегда было покоем, но всегда наполняло чем-то таким, от чего становилось легче на душе.       Джинни осторожно дотронулась кончиками пальцев до её лица, провела от виска по скуле до самого подбородка, смяла нижнюю губу и вновь скользнула вниз.       Что-то, подозрительно похожее на чувство вины, болезненно кольнуло внутри. Сирена смотрела на неё сквозь ресницы, полностью отдаваясь ощущению. У Джинни замирало сердце от такой красоты, но голова не могла остаться пустой.       Тео, Тео, Тео…       Она зажмурилась и приникла губами к губам Сирены. Поцелуй вышел чуть смазанным вначале, но в какой-то момент Джинни всё же почувствовала, как весь мир вокруг исчезает и она растворяется в ощущениях.       Рука Сирены легла ей на грудь, и Джинни издала тихий стон прямо ей в рот. Пальцы девушки мягко скользили по пышным формам, заставляя забыть обо всём, кроме этого. Сладкая истома разливалась по её телу от каждого прикосновения. Мучительно хотелось ещё. Хотелось чувствовать её кожей. Пальцы сами потянулись к пуговицам лёгкой блузы. Сирена оторвалась на секунду, наблюдая, как Джинни медленно сбрасывает с себя практически прозрачную шифоновую ткань. Она специально выбрала её как единственный предмет одежды для своей картины, чтобы создать ощущение обманчивой наготы. Скорее её обещание в мягких складках ткани, чем откровенное зрелище.       Но теперь Джинни не хотела быть прикрытой от неё хоть чем-то. Сирена принимала её такой, какая она есть: без прикрас, истории и статуса. Только её. Со всеми неровностями, шероховатостями, складками, морщинками, дефектами и несовершенствами.       Ткань полетела вниз. Сирена внимательно смотрела на каждый кусочек её тела, будто стараясь запомнить навсегда. В ней была эта любовь к деталям и наблюдательность, которой так часто не хватало Джинни. Ей бы всё нанести широкими мазками, яркими красками, добавить чётких контрастов, а Сирена всегда играла на нюансах. Хоть в моде и была современная живопись, её юная художница писала в классической манере, передавая каждую деталь. Джинни казалось, что картина уже закончена, но Сирена всё что-то подправляла, добавляла, копалась в мелочах и бесконечно совершенствовала.       Сирена смотрела, и единственное, чего ей хотелось, — это видеть. Не забрать, не присвоить, не переделать.       Тео смотрел иначе. Тео разбирал её на причины и следствия, на симптомы, реакции, всплески и провалы. Рядом с ним она становилась загадкой, которую нужно решить.       Рядом с Сиреной она была просто живой, обычной женщиной.       Рука толкнула Джинни обратно на подоконник, с которого та недавно встала. Глаза художницы вновь были изучающими, но теперь на её лбу пролегла лёгкая складка.       — Где ты, Джинни? Со мной?       Вопрос был таким простым. И так легко с её губ сорвалось:       — С тобой.       — Врёшь. — Сирена уверенным движением заставила её раздвинуть ноги и встала между ними, склонившись к ней в поцелуе. Её губы всегда сводили Джинни с ума. Они были требовательными и нежными, ласковыми и жадными. Она готова была провести так бесконечность. Пальцы с любовью касались её ключиц, груди, живота, опускались ниже. Джинни невольно раскрыла шире ноги и выгнулась. Сирена нырнула вниз.       Джинни забыла, как дышать. Пальцы зарылись в чёрные волосы, голова была запрокинута. Ощущение неизменно умелых губ и языка в самом чувствительном месте заставляло её прерывисто дышать и тихо постанывать.       Мир был совершенен в этот момент, потому что ни одной мысли в нём не было. Нега, напряжение, мучительное предвкушение — всё смешалось в один горячий, слепой импульс. Её накрывало от каждого движения, от каждого прикосновения, от невозможности удержаться на краю. Вспышка удовольствия сотрясла тело, но не пощадила. В тот самый миг, когда Сирена была ближе всех, Джинни видела не её.       Тёмные волосы. Синие глаза. Спокойный голос.       Тео.

***

      Джинни ненавидела эту больницу за то, что в ней всё было слишком чистым. Не уютным, не спокойным, а именно чистым. До жестокости. Белые простыни, металлический блеск инструментов, стеклянные шкафы с аккуратно подписанными флаконами, серо-зелёные стены кабинета, в котором даже воздух казался отмеренным по дозам. После мастерской Сирены, где пахло краской, табаком, пылью и нагретой кожей, здесь всё казалось ненастоящим.       Тео встречал её у входа. В руках толстая папка. На обложке аккуратным почерком было выведено: «Джиневра Уизли».       — Вы опоздали, мисс Уизли.       Она остановилась у ресепшена.       Вот так. Не «Джинни». Не «котёнок». Не то тихое, низкое «иди сюда», от которого у неё слабели колени.       Мисс Уизли.       Умом она понимала. Не мог он назвать её котёнком, когда рядом за стойкой сидит тоненькая девушка с глазами навыкат. Но тело ни о чём таком не знало. Тело решило, что её бросили. Жар поднялся от груди к горлу. Джинни вцепилась в столешницу так сильно, что пальцы побелели.       Не сегодня. Только не сегодня.       Препарат должен был держать её. Аккуратно, ровно, без провалов. Зелье должно было смягчать реакции, не давать ей распасться по частям. Но мир уже темнел по краям.       Она стояла в толпе родственников, друзей и множества незнакомцев. Было бы правильно, если бы шёл дождь, но, как назло, светило солнце, и все плавились от жары в строгих тёмных костюмах.       Джинни ничего не чувствовала.       Пустота.       Словно из неё вынули каждую эмоцию по отдельности и расплавили на жаровне страданий. Больше от неё ничего не осталось. Но тело держалось. Собранное, прямое, послушное. Она стояла сама и даже ни на кого не опиралась.       Рядом всхлипывала мама, уткнувшись в плечо отца. Рон плакал молча; слёзы катились по совершенно каменному лицу. Гермиона застыла как статуя, глядя в пустоту и не решаясь посмотреть вниз.       А Джинни смотрела.       На тёмный, почти изящный ящик, в котором лежал её муж. Сейчас его опустят в эту дыру в земле, и больше она никогда не будет к нему так близко, как в эту секунду. Между ними будут слои сырой, простой земли. А он… Сейчас закроют крышку. И он исчезнет.       — Джинни.       Голос прорезал жару, солнце, запах цветов и земли. Кто-то держал её за запястье слишком крепко. Мышцы свело от боли.       Она вдохнула и вместо кладбища увидела белые стены, ресепшен, испуганную девицу за стойкой и Тео, который больше не выглядел холодным.

***

      В кафе её ждали подруги. Гермиона внешне выглядела безупречно: строгий деловой костюм, молочно-белая рубашка. Волосы собраны в высокий пучок. Она опять задержалась на работе и пришла на их посиделки прямо из Отдела тайн.       Джинни боялась, что, если спросит, чем Гермиона занимается помимо ударного труда в Министерстве, то заставит подругу смущённо потупить глаза и пробормотать что-то вроде: «Ну, я читаю перед сном».       Рядом с идеальной картинкой Гермионы сидела её полная противоположность. Луна взбалмошно покачивала на кончиках пальцев солнечные очки в ядовито-зелёной оправе. На ней было безразмерное белое платье в красную полоску и широкая свободная джинсовая куртка с тысячей разномастных нашивок.       Джинни хмыкнула, издалека наблюдая за этой парочкой. Гермиона что-то отчаянно доказывала Луне, а та рассеянно кивала, мечтательно глядя, как свет преломляется в не менее ярких линзах.       — Спорите о судьбах мира или о том, почему нельзя носить очки, которые выглядят как ядовитая лягушка?       Гермиона резко обернулась и просияла.       — Джинни!       Луна подняла очки к глазам, посмотрела на неё сквозь зелёные линзы и улыбнулась.       — Через них ты выглядишь менее уставшей. Но это, наверное, потому что зелёный цвет иногда врёт из вежливости.       — Спасибо, Луна. Обожаю начинать встречу с лёгкого элемента безумия.       Джинни плюхнулась рядом и заказала большой бокал светлого чеширского пива.       — Ты совсем пропала, — начала с места в карьер Гермиона. — Не отвечаешь на письма, отменяешь встречи, то появляешься на два часа, то исчезаешь на неделю.       — Я лечусь. Это занимает время.       — Я знаю. Но… ты как будто стала тише.       — А это плохо? — Джинни в нарочитом изумлении приподняла брови и отпила весело шипящий напиток.       — Ты как будто стоишь между нарглами и фестралами, — задумчиво сказала Луна. — Одни всё время шепчут, другие молчат, и ты ждёшь, кто первый поведёт тебя за собой.       Джинни застыла, так и не поднеся бокал к губам. Ее куда-то поведут? Как Луна, разорви её драклы, залезла в эти дебри?       — О, за меня вечно делает выбор кто-то другой! Мама, братья, Гермиона, шеф. Так легче! И мне это нравится. Не хочу ничего выбирать. Плевать! Мир не рассыплется, если я просто буду жить, или как?! — внезапно взорвалась Джинни.       Обе девушки смотрели на неё, округлив глаза. Давно она не устраивала им сцен. Но, Салазар их унеси за собой в озеро, она устала притворяться спокойной, доброй, весёлой. От этой маски уже трескалось лицо.       Джинни тяжело дышала, сверкала глазами и ждала какого-то ответного выпада, но они молчали. Она уронила голову на руки, спрятав лицо от этих двух вечно преследующих её взглядов.       — Ну да, как видите, не всегда лечение помогает. Я всё ещё бываю взрывоопасной.       — Наконец-то. Я скучала, — голос Луны был нежным, тёплым и, как обычно, немного неземным.       — Давно тебе надо было выплеснуть эмоции, — Гермиона же, как обычно, говорила крайне рационально. Этот её читающий нотации тон был знаком до боли. Она все знала лучше всех.       Джинни отняла руки от лица и чуть им улыбнулась.       — Ну вот и отлично. Буду кричать на вас почаще.       Они рассмеялись — осторожно, не сразу, будто проверяя, можно ли уже снова дышать свободно.       И на несколько минут всё почти стало прежним. Гермиона жаловалась на Министерство, Луна рассказывала о старушке в метро, которая, по её мнению, была переодетой вейлой, Джинни пила своё пиво и вставляла язвительные комментарии ровно в тех местах, где от неё этого ждали.       Картина была мирной, почти идиллической.       Только под столом её пальцы сами нащупали край кармана, где лежала сложенная записка с адресом квартиры.       Она не собиралась туда сегодня.       Не собиралась.       Просто хотела знать, что может. И там её всегда будет ждать самый невозможный человек на свете.       Тео.

***

      Она бесшумно проскользнула внутрь и прикрыла дверь. Сегодня они договорились встретиться у него в кабинете, а потом пойти в маггловский ресторан, где ужин подавали в полной темноте. Гермиона много рассказывала ей об этом месте, и Джинни уговорила Тео попробовать.       Тот вяло сопротивлялся, говорил что-то про сенсорные искажения, невозможность полноценно наслаждаться едой без зрительного контакта и сомнительную пользу добровольной дезориентации, но в итоге согласился.       Однако сейчас его голова опиралась на руку, волосы волнами спадали на лицо, и он выглядел таким беззащитным, что Джинни до дрожи в пальцах захотелось его обнять. Она остановилась в нескольких шагах от кресла.       Было странно видеть его таким. Не Ноттом, который умел одним взглядом вернуть ей дыхание. Не целителем, соединяющим кончики пальцев и задающим вопросы так, будто уже знает ответ. Не мужчиной, от чьего голоса у неё пересыхало во рту. А просто спящим человеком.       Уставшим. Слишком бледным в свете настольной лампы. С тенями под глазами и раскрытой на коленях папкой, которую он, видимо, так и не успел дочитать. Джинни подошла ближе и увидела своё имя на верхнем листе.       Джиневра Уизли.       Конечно.       Она осторожно вытащила папку из-под его руки. Тео не проснулся, только чуть нахмурился, будто даже во сне не любил, когда у него забирали контроль.       Джинни усмехнулась.       — Потерпи, Нотт, — прошептала она. — Один вечер без диагнозов, схем и прочей хрени, которую ты так любишь.       — Это условие или требование? — спросил он хрипло, не открывая глаз.       Джинни вздрогнула.       — Салазар тебя побери. Ты всегда так делаешь?       — Сплю? Иногда. Вопреки распространённым слухам.       Она не удержалась и фыркнула. Какой он всё-таки невозможный болван… Сердце затопила болезненная нежность.       — Ты выглядишь ужасно, — сказала она.       — Благодарю. Я старался.       — Нет, серьёзно. Ты спал вообще?       Тео наконец открыл глаза. Синие, мутные от сна, но всё равно слишком внимательные.       — Это профессиональный вопрос?       — Это вопрос женщины, которая не хочет идти ужинать с очень талантливым, но полудохлым целителем.       — Тогда тебя ждёт неутешительная правда. Полудохлые целители всё ещё ужасно разговорчивы и жаждут твоей компании.       Джинни посмотрела на папку в своих руках.       — Ты опять читал это перед встречей со мной?       — Я работал.       — Надо же. А я-то решила, что ты просто романтик. Засыпаешь с моим именем на коленях.       Его взгляд на секунду задержался на папке.       — Это тоже можно считать формой романтики.       — Да, в нашем духе. До потери сознания ты со мной в той или иной форме. Мило.       Он выпрямился в кресле и шлёпнул её папкой чуть ниже спины.       — Твой восхитительный целитель голоден и находится в состоянии, близком к клинической раздражительности. Молись, чтобы в этом ресторане кормили лучше, чем звучит его концепция.       Она со смешком ускользнула от его рук, которые, уже откинув папку, потянулись к ней.       — Вставай, вставай, а то мы никуда не выйдем отсюда.       Он с нарочито громким стоном поднялся с кресла, выражая недовольство всем своим видом.       — Ну вот, мне даже потрогать тебя перед ужином нельзя. Ты слышала про такое явление, как аперитив?       — Поешь в ресторане, а не будешь откусывать от меня по кусочку тут. Пошли!       Уже у двери Джинни оглянулась на стол. Папка осталась лежать раскрытой, её имя чернело на верхнем листе.       Тео заметил её взгляд.       — Один вечер без диагнозов, — напомнил он.       — Один вечер, — повторила она.       Но почему-то это прозвучало не как обещание, а как отсрочка. Хотелось хоть на секунду забыть об этом кабинете и о том, кем в нём был её Тео.

***

      Прямо над её ухом что-то взорвалось. Джинни прижала руку к голове и ошарашенно моргнула.       — Джордж!       — Что? — отозвался он из-за стеллажа. — Если ты слышишь мой голос, значит, эксперимент прошёл не так уж плохо.       — У меня звенит в черепе.       — Прекрасно. Запишем: «Эффект глубокого погружения». Можно продавать дороже.       Вокруг творился привычный хаос. Но творческий процесс в порядке не шёл, так что приходилось терпеть издержки. Всюду стояли коробки, полные всякой всячины; откуда-то к потолку тонкой струйкой вился дым. Листы с результатами мозгового штурма кучей лежали на столе.              Джинни сидела на этом самом столе и с любопытством перебирала их один за другим.       — Вау, какая охренительная идея, — искренне восхитилась она, рассматривая рисунок маленького предмета, похожего на ключ. — Пока не начинаешь читать пометки рядом.       Она прочитала вслух:       — «Зачаровывает любую дверь так, что при открытии за ней всегда ждёт сюрприз. Иллюзионные чары. Пространственная магия. Цепляется за идеи человека, который использует ключ. Как???»       Джордж торжественно поднял палец.       — Самое важное слово в любом изобретении.       — «Как?» Люблю, когда план начинается с признания полной беспомощности.       — «Сюрприз». Люди обожают сюрпризы. А если это ещё и кастомная штучка, то вообще отвал башки.       — И как продвигается реализация?       — Великолепно. Мы уже выяснили три способа, как не надо делать. Это почти наука.       — Почти?       — Настоящая наука требует скучных людей в халатах. У нас есть я, дым и морально гибкая бухгалтерия.       Джинни фыркнула и ткнула пальцем в следующую схему.       — А это что за дохлый одуванчик с клыками?       — Во-первых, это не одуванчик. Во-вторых, он не дохлый. В-третьих, если всё пойдёт по плану, клыки будут опцией.       — Я даже не знаю, какая часть этой фразы меня настораживает больше.       — Значит, концепция будет работать.       Джинни пыталась разобрать каракули, написанные рядом.       — Что это за хрень, Джорджи? Засунуть их… куда? Да вы в своём уме? — хихикнула Джинни против воли, дочитав конец фразы.       — Это попытка понять, как покупатель может использовать мотыльков-острохвостов, — сказал Джордж, забирая у неё лист.       — Покупатель? Джордж, они стопроцентно придумают что-нибудь своё.       — На это и надежда. Но Рон требует, чтобы на коробке было написано хотя бы три варианта применения.       — Рон требует?       — Ужасно, правда? Раньше он безропотно радовался мелочам в виде бесплатных образцов, а теперь говорит слова вроде «позиционирование» и «целевой рынок».       — Звучит отвратительно.       — Я горжусь им и боюсь одновременно.       — У него обычно отлично все выходит, — улыбнулась Джинни, тоже гордясь предпринимательскими способностями своего непутёвого братца.       — Да. Без него мы бы давно загнулись. Или стали бы культовой подпольной лавкой с тремя клиентами и семью судебными исками.       — Разве вы уже не культовая лавка с судебными исками?       — Сестра, прошу. Мы называем это «агрессивное расширение бренда». Но вот репутация подпольников могла бы нам помочь… — задумчиво протянул Джордж, делая мысленную пометку. — Представь заголовок: «Пс-с-с… Пс-с-с… хочешь почувствовать вкус жизни? Заходи к нам. Только не говори маме».       — Джордж.       — Что? Мамы — недооценённая угроза теневому бизнесу.       Джинни рассмеялась почти по-настоящему. Джордж на секунду задержал на ней взгляд.       — Вот. Уже лучше.       — Что?       — А то ты вошла с лицом человека, который то ли кого-то убил, то ли собирается попросить скидку у собственного брата. Второе, конечно, хуже.       Джинни запустила пальцы в свою непокорную рыжую гриву.       — Ты преувеличиваешь, как всегда, братец. Нормально я выгляжу.       — Кто он? Кто обидел нашу девочку?       — Да не обижал он!              — Ага, значит, есть некий он! — Джордж торжествующе поднял указательный палец. — Вот так ты и палишься.       Она зло на него зыркнула, но отрицать не стала.       — Я сама кого хочешь обижу.       — Не сомневаюсь, сестрёнка. Ты такая загадочная в последнее время… Решила припрятать его от горячей братской любви? Или от маминой сковородки?       — Звучит так, будто он уже в чём-то провинился.       — А он ещё не успел? А ты вот успела. Приходишь на наши семейные мероприятия, пропахшая дорогущим мужским одеколоном. Подозрительно исчезаешь. Не хочешь раскрывать нам своего обожателя.       — А тебе всё надо знать, Джорджи? Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Давно тебя не колотили той самой маминой сковородкой!       — Ну ты что? Только если я кому-нибудь расскажу, что больно уж ты воодушевлённо ходишь на свою терапию.       Джинни застыла, улыбка начала сползать с лица. Она часто заскакивала перед сеансом к Джорджу в магазин, потому что между работой и приёмом ещё оставалось время. Но никогда не думала, что это может натолкнуть его на такие мысли.       — Не неси чушь.       — Джинни, ты моя сестра. Я знаю, как ты выглядишь, когда идёшь туда, где тебе страшно. И знаю, как ты выглядишь, когда идёшь туда, где тебе хочется быть. Ты прямо порхаешь, когда отправляешься туда.       — Не лезь.       — Я и не лезу. Просто стою с табличкой: «Джинни, это взрывоопасно».       — Тебя это когда-нибудь останавливало?       Джордж вздохнул.       — Нет.       — Ну вот и меня тоже. Так что придержи свои нравоучения. У меня для этого есть Гермиона.       — Я не претендую на такую степень занудства, как наша мисс Грейнджер. Но ты же знаешь, что всегда можешь прийти ко мне?       — Знаю.       — И нет, я никому не скажу. Даже не оскорбляй меня такой мыслью.       — Я и не думала.       — Тогда иди к своему целителю. Но, если что, вся моя братская любовь на твоей стороне.       — Спасибо, есть чего опасаться.       Любой другой не придал бы этой реплике значения, но Джордж услышал главное.       Спасибо.       Он подошёл ближе и пытливо заглянул ей в глаза.       — Только, Джинни… если однажды ты поймёшь, что идёшь не к нему, а от себя, приходи ко мне. Даже если будет три часа ночи. Даже если я буду зол. Особенно если буду зол.       Он попытался улыбнуться, но получилось плохо. Пришлось придумать что-то ещё, чтобы ободрить её. Он шутливо щёлкнул её по носу.       — Увидимся в воскресенье на праздновании первого месяца жизни юного Тревора Уизли. И как Рон мог так назвать сына?       — С лёгкой руки Ивон он всё может, — поморщилась Джинни.       Она помахала ему рукой и аппарировала со склада опасных предметов, который Джордж называл кабинетом.       Только вот сегодня Джинни шла совсем не к Тео. Джордж так и не выучил, что она ходила туда по четвергам, а сегодня была пятница. К брату она забежала, чтобы развеяться и набраться храбрости.       Она аппарировала в укромный тупичок между домами, который сегодня в последний раз служил этой цели.       Поднявшись по узкой лестнице, она принялась громко колотить в дверь, понимая, что в квартире слишком громко орёт музыка для более нежного обращения. Через несколько минут настойчивость Джинни была вознаграждена. Дверь приоткрылась, и в проёме появилась Сирена с растрёпанными волосами, перепачканная краской, в растянутой длинной футболке.       — О, какой приятный сюрприз! — она улыбнулась Джинни и отошла от двери, впуская её.       Джинни вошла и, как обычно, упала на диван, что делала каждый раз, заявляясь сюда.       — Сегодня даже разуваться не прошу. Я вся в процессе и уже дней десять не убиралась, — крикнула из коридора Сирена.       Джинни же молила про себя, чтобы та подольше возилась там. Но её никто не услышал. Через полминуты её пассия уже сидела в нескольких сантиметрах от неё.       — Хочешь пива? Или посмотреть на собственный портрет? Я его наконец закончила! — радостная улыбка озарила лицо девушки.       Она показалась такой юной. Такой счастливой. Джинни была не в силах проглотить ком в горле и просто кивнула. Сирена взяла её за руку и повела вглубь комнаты. На один из мольбертов была накинута плотная тёмная ткань.       — Джин, я мечтала об этом моменте. Так что закрой глаза и открывай их на счёт три!       От этих слов внутри всё сжалось, но она послушно опустила веки.       — Раз… — ткань зашелестела, покидая картину. — Два…       Раздался грохот, и что-то со стуком упало. Сирена громко и смачно выругалась.       — Всё в порядке?       — Да, подожди секунду, — голос Сирены был чуть приглушён. Она явно пыталась привести всё в порядок, но здесь это было совершенно невозможно. В её доме вечно было как после взрыва очередной хлопушки Джорджа.       — Три! Открывай глаза!       Джинни распахнула глаза и ахнула. На неё смотрел самый потрясающий портрет в мире. И даже не потому, что она была какой-то неземной красавицей, а потому, насколько живой она выглядела на полотне. Искры сверкали в глазах, и создавалось ощущение, что через секунду она рассмеётся.       — Ты видишь меня такой? Вау, я…       Что сказать? «Я не заслуживаю, чтобы человек смотрел на меня и видел это? Я не заслуживаю ни одной бессонной ночи, когда ты трудилась над ним? Я не заслуживаю и капли эмоций, которые ты в это вложила?»       — А я-то здесь где? — попыталась отшутиться она. — За красотой ничего не вижу.       — Не напрашивайся на комплименты. Нравится?       — Я потрясена до глубины души.       — А у рыжих она есть?       Джинни грустно улыбнулась.       Вот сегодня и выясним.       — Присядем?       Сирена бросила на неё внимательный взгляд и, помедлив, вернулась на диван. Джинни смотрела на картину ещё несколько секунд, не видя ничего перед собой. Потом резко развернулась и решительно последовала за Сиреной.       Та наблюдала за её порывистыми движениями, а потом потянулась за пачкой, валявшейся на кофейном столике среди остального хлама. Джинни не отрываясь следила за тем, как она зажимает между зубами сигарету. Вспыхнул огонь зажигалки. Первая длинная затяжка — и вопрос на выдохе:       — Ты наконец решилась?       — Ты о чём? — мгновенно, на автомате, отреагировала Джинни.       — Не делай из меня дурочку. Или особо трагическую фигуру. Я не собираюсь выходить из окна из-за того, что ты выбрала не меня.       Джинни громко сглотнула.       — Сири, ты…              — Я очень для тебя важна? — В тёмных глазах мелькнуло понимание.       — И это тоже. Ты меня поменяла. Без тебя я бы не была такой, какая я сейчас, и никогда бы не нашла в себе смелость.       — Ты невероятно храбрый человек, Джинни. Ты не сломалась, хотя пережила слишком много. Мне даже не нужны подробные рассказы, я просто это вижу. Но ты никогда не была сильна во лжи.       — Я от тебя его и не скрывала! — Джинни сразу же перешла в оборону, хотя на неё никто не нападал.       — Я знаю. Мы ничего друг другу не обещали. Но, если бы ты попросила, я бы ни с кем больше не встречалась.       — А я… я бы не смогла.       — Ты его любишь?       — Да. — Джинни не понадобилось даже секунды, чтобы сформулировать ответ.       Это признание не шокировало ни одну из них. Сирена протянула к ней руку и легонько сжала её пальцы.       — А я люблю тебя.       Вот эта фраза уже ударила под дых. Джинни хотела вдохнуть полной грудью, но лёгкие будто отказывались расширяться.       — Не пугайся ты так, — Сирена ласково коснулась её щеки кончиками пальцев. — Это не означает, что я сейчас брошусь уговаривать тебя остаться. Или совершу какую-нибудь глупость. Я просто хотела, чтобы ты знала.       А что ей делать с этим знанием? Воздух так и не поступал вглубь, застряв где-то в глотке.       — Я знала, что так будет. Ещё тогда, когда ты наряжалась на свадьбу к брату, будто это твоё празднество. Я видела, что ты уже окунулась в это с головой. Ведь если ты чего-то вбила себе в башку, наполовину делать не умеешь и получишь желаемое, какой бы ни была цена.       Сирена говорила это с улыбкой на губах, но последние слова произнесла уже с серьёзным выражением лица.       — Я буду безумно скучать. Буду плакать, писать тебе любовные сообщения и стирать их. Буду хотеть всё вернуть обратно. Буду проклинать тебя в моменты, когда станет совсем невмоготу. Но ты ведь не поддашься на это. Поэтому хорошо, что я ничего о тебе не знаю и не могу даже найти твой дом. Потерпи мой ураган. Потом, когда-нибудь, я успокоюсь и буду просто рада, что ты была в моей жизни. Но это будет когда-нибудь после. Когда я стану просветлённой и всепрощающей. Пока что я не такая. Пока что я живая, настоящая и сломанная.       Джинни молчала. Ни одно слово не приходило ей на ум. Внутри всё клокотало, на глаза навернулись слёзы. Ей было жаль. Жаль терять их особый мир, их способ растворяться друг в друге, их необыкновенно чувственные ночи и дни. Было ужасно понимать, что она причинила боль человеку, который самозабвенно подарил ей себя. Полностью. Без остатка.       А она… она так не умела.       Она вообще знала, что такое любовь? Несколько минут назад она так легко сказала, что любит Тео. Но была ли это любовь — или что-то другое, страшнее и глубже?       Ответа не было.       Но в чём она точно была уверена, так это в том, что не хотела дальше мучить Сирену — человека, который видел её такой, что от одного взгляда на картину сердце замирало от восторга.       — Прости, — она резко вскочила с дивана.       — За что? Ты не виновата, что влюбилась в кого-то другого.       — Я сделала тебе больно.       — Это топливо для моего творчества, — усмехнулась Сирена, бросив взгляд вглубь мастерской. — Только забери с собой картину. Я хочу, чтобы она осталась у тебя.       — Хорошо, — Джинни уже не скрывала дрожи в голосе.       Это Сирена должна была плакать. Об неё вытерли ноги и бросили. Но почему-то именно Джинни давила в себе рыдания.       — Я заберу картину.       Джинни бросилась к мольберту и схватила холст с подрамником. Она уже готова была вылететь в коридор и исчезнуть, но Сирена перехватила её руку и заставила остановиться.       — Джин, пожалуйста. Больше она ничего не произнесла. Просто смотрела на неё своими тёмными, умоляющими глазами.       Слёзы уже катились градом по щекам. Джинни застыла и никак не могла решиться ни на то, чтобы сбросить её руку и уйти, ни на то, чтобы прижать девушку к себе и в последний раз поцеловать.       Сирена сама нашла её губы своими. Её поцелуй был лёгким, едва ощутимым. С солёным привкусом, разрывающим сердце. Затем она отпустила её и отошла в сторону.       — Может, когда-нибудь ещё увидимся.       Джинни пробормотала что-то нечленораздельное и вылетела из квартиры.       Внутри всё рвалось на части. Слёзы душили, она не могла сделать вдох и наполнить грудь воздухом от накативших эмоций. Так легко Джинни Уизли отвергла единственного человека, с которым ещё могла выбрать себя.       Выйдя из подъезда, она влилась в уличную толпу. Вечер только начинался. Бары призывно зазывали посетителей неоновыми вывесками. Молодые и не очень люди шли в приподнятом настроении отмечать конец недели. Противно моросил дождь, но это не портило им вечер.       Джинни сжала руки в карманах в кулаки, но даже боль от впившихся в ладони ногтей не привела её в чувство. Ноги сами вернули её в тупик, где она появилась меньше часа назад, хотя ей казалось, что прошла вечность.       Она представила серо-зелёные стены и исчезла из маггловского мира и из жизни одного невероятно доброго к ней человека.       Туда, где её ждали не свобода и даже не покой, а только Тео, их связь и ничего больше, на что можно было бы опереться.