3

До Петроградской стороны они добрались на такси. Макар велел Алисе сесть посередине заднего сиденья и всю дорогу держал ее за руку, запрещая смотреть в боковые окна. Мокрый вечерний Петербург скользил по стеклам размазанными неоновыми пятнами, и в каждом блике Макару чудился оскал из тонких, как иглы, линий. Дом Руфины Эдвардовны Грей оказался мрачным северным модерном на Каменноостровском проспекте. Фасад украшали барельефы сов с пустыми, слепыми глазами. Внутри пахло сырой штукатуркой и кошачьей мочой, а лифт был обнесен чугунной сеткой, напоминающей клетку. Они поднялись на четвертый этаж. Дверь открылась почти сразу, словно их ждали. Руфине Эдвардовне на вид было далеко за семьдесят. Высокая, неестественно прямая, с седыми волосами, заколотыми на затылке тяжелым серебряным гребнем. На ней было глухое черное платье, а на носу сидели круглые очки в тонкой оправе. Она окинула их цепким, холодным взглядом, задержавшись на бледном лице Алисы и ее босой ноге в мужском ботинке, который Макар купил ей в первом попавшемся переходе. — Марк звонил, — голос у старухи был сухой, шелестящий, как старая бумага. — Проходите. И не вздумайте разуваться. У меня холодные полы. Квартира оказалась не жилищем, а лавкой древностей, пережившей бомбежку. Повсюду громоздились стопки книг, перевязанные бечевкой, стояли какие-то конторские шкафы, а на всех свободных поверхностях сидели куклы. Фарфоровые викторианские куклы в кружевных платьях. Их стеклянные глаза не мигая уставились на вошедших. Макар инстинктивно шагнул вперед, загораживая Алису. — Стекло, — напряженно сказал он. — У них глаза из стекла. Руфина Эдвардовна усмехнулась одним уголком рта. — Они матовые, молодой человек. Я натерла их мылом еще десять лет назад. Я же не дура. Садитесь. Она указала на продавленный бархатный диван. Макар и Алиса сели. Старуха опустилась в кресло напротив, сложив на коленях сухие руки с выступающими венами. — Вы привезли с собой запах, — принюхавшись, сказала она. — Пахнет медью и стоялой водой. Зеркало проснулось. — Оно начало действовать, — сказал Макар, доставая телефон. Он положил его на стол экраном вниз. — Марк сказал, вы работали с архивами усадьбы Корфов. — Агния Корф, — старуха произнесла это имя с глубоким отвращением. — Вдова статского советника. Богатая, скучающая и совершенно безумная. Она не просто любила сказки этого оксфордского математика, господина Доджсона, которого вы знаете как Льюиса Кэрролла. Она считала их путеводителем. Инструкцией к действию. Руфина Эдвардовна наклонилась вперед. — В тысяча восемьсот девяносто восьмом году она привезла из Венеции зеркало. Мастер, который его отливал, использовал старинный рецепт амальгамы, добавив туда серебро, свинец и… кое-что еще. Говорили, что он сошел с ума и утопился в канале на следующий день после того, как закончил работу. Агния поставила зеркало в детской. — Для своей дочери? — тихо спросила Алиса. — Аля не была ей дочерью, — отрезала Руфина. — Она была дочерью ее покойной компаньонки. Агния взяла девочку на воспитание, но на самом деле — взяла ее на роль. Агния заставляла ее носить платьица с передниками, пить чай по часам и играть в живые шахматы на расчерченном полу гостиной. Девочка всегда была Белой Пешкой. Агния хотела, чтобы та дошла до восьмой горизонтали и стала Королевой. Макар вспомнил опрокинутого Белого короля на своей шахматной доске, и у него по спине пополз ледяной пот. — Зеркало впитывало это безумие годами, — продолжала старуха, глядя куда-то сквозь них. — Понимаете, зеркала не имеют собственной памяти. Но если долго кормить их одной и той же иллюзией, амальгама начинает… гнить. Грань истончается. Агния заставляла Алю часами стоять перед стеклом и читать стихи задом наперед. Она хотела открыть дверь в Зазеркалье. И однажды дверь открылась. Макар перевернул телефон и пододвинул его к Руфине. На экране светилась та самая старая фотография с двумя девочками. — Мне прислали это час назад. С неизвестного номера, — сказал он. Руфина Эдвардовна даже не притронулась к телефону. Она просто кивнула. — Да. Знаменитое фото. Его сделала сама Агния в тысяча девятьсот третьем году. За неделю до того, как Аля окончательно «исчезла». — Вы сказали, что у нее не было сестры-близнеца, — вмешалась Алиса, и голос ее дрогнул. — Кто тогда вторая девочка? Двойная экспозиция? Трюк с зеркалом? Старуха посмотрела на Алису с внезапной, тяжелой жалостью. — Это не трюк, деточка. Зеркало стояло позади фотографа. Девочка на фото одна. Вторая… это то, что вышло из стекла ей на смену. В комнате повисла звенящая тишина. Где-то за стеной глухо завыл ветер, заставляя старые рамы дребезжать. — Вышло? — хрипло переспросил Макар. — Зазеркалье не может просто забрать кого-то, — Руфина откинулась на спинку кресла. — Закон сохранения массы. Баланс на шахматной доске. Если Белая Пешка уходит туда, Черная фигура должна выйти сюда. То, что жило в стекле, поменялось с Алей местами. Сначала Агния была в восторге. Новая «Аля» была идеальной. Послушной. Руфина Эдвардовна понизила голос до хриплого шепота: — Только вот она брала чашку левой рукой. Читала книги с конца. И никогда не моргала, когда смотрела на свет. А по ночам Агния слышала, как из-за запертой двери детской кто-то скребется в зеркало и плачет… И это была настоящая Аля. Которая осталась *там*. Макар почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он посмотрел на Алису. Девушка сидела съежившись, обхватив себя руками за плечи. Ее взгляд был прикован к одной из фарфоровых кукол на полке рядом. Лицо куклы было затерто мылом, как и говорила Руфина, но на ее лакированной черной туфельке сохранился крошечный, с горошину, блестящий блик. Алиса смотрела на этот блик, не отрываясь. — Алиса, — позвал Макар. — Отвернись. Она не отреагировала. Дыхание ее стало прерывистым, мелким. — Алиса! — он потряс ее за плечо. Девушка медленно повернула к нему голову. И в этот момент Макар заметил нечто неправильное. Что-то едва уловимое, но разрушающее всю привычную картину мира. Родинка на ее щеке. Она всегда была справа. Макар помнил это точно — он видел ее каждый день на протяжении двух лет. Сейчас крошечная коричневая точка находилась на левой щеке. Макар отшатнулся так резко, что диванные пружины жалобно взвизгнули. Руфина Эдвардовна тяжело поднялась из кресла. Она подошла к Алисе вплотную, не обращая внимания на панику Макара, и грубо, сильно схватила девушку за подбородок, поворачивая ее лицо к свету тусклой люстры. Алиса смотрела на старуху расширенными, полными животного ужаса глазами. — Пустите, — прошептала она. Но Руфина не отпустила. Вместо этого ее сухая рука скользнула ниже, расстегнула две верхние пуговицы на рубашке Алисы и прижалась ладонью к ее грудной клетке. Старуха замерла на несколько долгих секунд, вслушиваясь. Ее лицо, и без того похожее на пергамент, посерело. Она медленно отняла руку и посмотрела на Макара. В ее глазах впервые за вечер появился неподдельный страх. — Вы опоздали, часовщик, — тихо сказала Руфина. — Оно не пытается утянуть ее туда. — О чем вы? — Макар вскочил, сжимая кулаки. — Я вытащил ее! Я ударил эту тварь, я вырвал ее ногу! — Вы вырвали ногу, — кивнула старуха. — Но кого вы вытащили? Она указала дрожащим пальцем на Алису, которая сидела абсолютно неподвижно, глядя в пустоту. — Ее сердце, — прошептала Руфина Эдвардовна. — Оно бьется с правой стороны.