Глава 3 "Обнуление"

«Топором рубят плоть. А пустотой — смысл. И второй удар страшнее, потому что не оставляет шрамов. Только тишину.» О злодеянии, совершённом без крови, и о том, как топор смысла острее любого железа Он не убивал её в том смысле, какой ведом мясникам и солдатам. Он не замахивался, не рубил, не смотрел, как течёт алая кровь по грязному полу. Он даже не злился на неё. Злость — это для тех, у кого есть имя. Злость требует, чтобы тебя назвали, чтобы обратились к тебе: «Эй, ты, разгневанный!» А к нему никто не обращался. Он просто пришёл и сделал то, что созревало в нём три года, три месяца и три дня. Три — магическое число. Число завершения. Троица. Три креста на Голгофе. Три дня до воскресения. Три попытки — и дверь открывается. Или захлопывается навсегда. В подвал он спустился в сумерках. Зеркала, обычно живые и говорливые, в тот вечер молчали. В них не отражалось ничего — даже старухи. Только чернота. Только та первозданная пустота, которая была до того, как Бог сказал: «Да будет свет». — А, 007n7, — сказала Шершавая, не оборачиваясь. — Опять пришёл просить? Я же сказала — нет у тебя имени. И не будет. Смирись. — Я пришёл не просить, — ответил Всеволод. Голос его был спокоен. Так спокойны только те, кто принял решение, от которого уже не отступить — не потому, что оно правильное, а потому, что дальше жить с нерешенным невозможно. — А зачем же? — старуха повернулась. В зеркалах за её спиной мелькнули тринадцать её лиц — и все тринадцать нахмурились. — Я пришёл вернуть. — Что вернуть? — Всё, что ты взяла у людей. Имена. Слёзы из будущего. Память. Я пришёл закрыть твою лавочку. Шершавая засмеялась. В этот раз смех был похож не на треск линейки, а на скрежет железом по стеклу — такой, от которого сводит зубы и хочется убежать. — Ты? — сказала она. — Ты, которого даже нет? Ты, нуль без палочки? Чем ты закроешь меня? У тебя нет рук, чтобы ударить. Нет голоса, чтобы проклясть. Нет имени, чтобы войти в мою Книгу. — У меня есть вот что, — сказал Всеволод и поднял руку. В руке у него не было топора. Не было ножа. Не было даже камня. У него было ничто — оформленное, сжатое, направленное. Он три года учился сжимать свою пустоту в кулак. И теперь его кулак был круглым, как нуль, и твёрдым, как алмаз, выкованный из отсутствия. — Это, — сказал он, — топор смысла. Он не размахнулся. Он просто подошёл к Червленой Книге, открыл её на первой странице, где было написано: «Я, Мнемозина, дочь Гликерии, внучка Бездны, правнучка Забвения, именую себя сама. И никто иной. Имя моё — ключ ко всем именам. Имя моё — замок. Имя моё — стена». И он провёл своим круглым кулаком по этой записи. Не зачеркнул. Не стёр резинкой. Именно провёл — как проводят по воде, разделяя море на две части, чтобы прошли те, кому нет места на суше. И буквы — сначала одна, потом другая, потом все разом — начали отваливаться. Они не исчезали. Они падали на пол, как сухие листья. Шелестели. Корчились. Превращались в пепел. В пыльцу. В то, что не имеет значения. Сначала ушло отчество. Гликериевна — выпало, как выпадает зуб у старого человека, — и старуха охнула, схватилась за щёку, но не закричала. Потом ушло имя. Мнемозина — богиня памяти — рассыпалось на слоги: Мне-мо-зи-на, и каждый слог упал вниз с разным звуком, как монетки разного достоинства. Потом ушло звание. Хранительница. Оно продержалось дольше всех — видно, привыкло держать других. Но и оно не выдержало прикосновения пустоты. Осталась только буква «Ш». Она постояла в воздухе мгновение — такое долгое, что можно было успеть прочесть «Отче наш», — а потом упала в пыль, подняв маленькое облачко. Как снег. Как пепел. Как то, что было живым, а стало просто прахом. Мнемозина Гликериевна Шершавая не умерла. Она кончилась. Как кончается чернила в писчей машинке. Как кончается плёнка в фотоаппарате в тот самый момент, когда нужно снять самое важное. Ещё секунду назад она была — и вот её нет. И вместо неё — пустота. Такая же, как у Всеволода. Только у того пустота была внутри, а эта — снаружи. Червленая Книга захлопнулась сама. И замолчала. И в этом молчании было что-то страшнее любого крика. Всеволод стоял посреди комнаты, среди двадцати трёх зеркал, в которых теперь не отражалось ничего — ни его, ни старухи, ни даже стен. И думал одну-единственную мысль, которая была тяжелее всего, что он когда-либо думал: «Я убил? Или я освободил? И есть ли разница, когда в ответ — тишина?» Он вышел на улицу. Было темно. Фонари не горели — потому что даже у фонарей кончился газ. Или потому, что они стеснялись светить тому, у кого нет имени. Дома он лёг на пол — кровати у него всё ещё не было — и закрыл глаза. Ему не спалось. И не спалось ему потом очень долго.