Глава 4 "Беспамятство"

«Когда умирает имя — умирает всё. Даже боль перестаёт быть болью. Остаётся только ровное, пустое, ничьё ничто.» О болезни, что хуже чумы, и о том, как мир рассыпается, когда уходят имена Наутро в городе началось Великое Беспамятство. Сначала никто не понял. Первые признаки были похожи на обычную рассеянность: человек просыпался и не мог вспомнить, как зовут его жену. Не забывал лицо. Не забывал голос. Помнил всё — как познакомились, как венчались, как родился первый ребёнок. Но имя — выпало. Как буква «Ш» на полу подвала. — Солнышко, — говорил муж, глядя в глаза женщине, с которой прожил тридцать лет, — ты прости, я сейчас вспомню. Секундочку. Оно у меня на языке. Начинается на «А»? На «Ан»? Анна? Антонина? Алевтина? Женщина плакала. Потому что она тоже забыла, как зовут её мужа. К вечеру забыли имена всех. К утру следующего дня начали забывать названия. Улицы стали безымянными. Город — без карты. Река Нева потекла, но никто не мог сказать, как её зовут. Она была просто — вода. Много воды. Холодной. И всё. К концу недели стали появляться безымянные дети. Их рожали без крика. Матери не знали, как назвать их, — и дети умирали без плача, потому что умирать без имени — это не умирать. Это просто прекращаться. Как перестаёт гореть спичка. Как кончается песок в часах. Без имени нет даже смерти — есть только остановка. Акушерки плакали. Священники, которые приходили крестить младенцев, не могли этого сделать — потому что для крещения нужно имя. Имя — это дверь, через которую благодать входит в душу. А если двери нет — что входить? В пустоту? В городе началась паника. Не та паника, когда люди бегут с криками и ломают витрины. Нет. Паника была тихая. Люди сидели по домам, смотрели в стены и шептали: «Кто я? Кто я? Кто я?» И стены не отвечали. Потому что у стен тоже нет имён. Только у одного человека в городе имя было. У следователя Лиодора Тихоновича Зерцалова. Он получил его при рождении, и оно держалось крепко — как клещ, как судебное решение, как память о преступлении, которое не удалось раскрыть. Лиодор Тихонович был человеком необыкновенным. Лицо его было разделено надвое — не шрамом, не родимым пятном, а самой судьбой. Левый глаз видел прошлое. Правый — будущее. Настоящего он не видел вовсе, поэтому ходил всегда чуть-чуть вбок, как краб, и натыкался на мебель, которой ещё не было или уже не было. Он обошёл двадцать семь притонов, допросил сорок три тени и выслушал сто восемь признаний — ни одно из которых не было правдой, потому что правда без имени не имеет веса. И наконец, на четырнадцатый день Беспамятства, он сел за стол, поставил перед собой зеркальце на черенке — своё главное орудие — и сказал: — Это не убийство. Это татьба перворода. Кто-то украл у мира способность называть. И этот кто-то — тот, у кого нет имени. Только безымянный мог совершить такое. Только тот, кому нечего терять. Он поднял зеркальце. В нём отразился не его собственный глаз, а чей-то чужой — серый, как пепел от неоплаканной свечи. — Начинаем поиск, — сказал Зерцалов. И в этом «начинаем» было что-то от приговора.