Глава 6 "Самовар"

«Самовар не умеет говорить. Но он умеет кипеть. А кипение — это тоже голос. Особенно когда молчат все остальные.» О письме, пришедшем из самовара, и о том, что даже у молчания есть голос Однажды — это было на сороковой день после того, как Всеволод обнулил Шершавую — в его комнату вошёл самовар. Не человек с самоваром. Не сосед, пришедший попросить кипятку. Именно самовар. Сам. На медных ножках, с откинутой крышкой и с трубой, из которой валил не пар, а слова. Всеволод сидел на полу, поджав ноги, и смотрел в стену — он делал так по многу часов, потому что стена была единственным, что не требовало от него имени. Стена есть стена. Её не нужно называть. Она просто стоит. И тут самовар зашевелился. Он прошлёпал по полу своими медными лапками — тук-тук-тук — остановился напротив Всеволода, наклонился (как кланяются перед важной особой) и выплюнул из жерла свиток. Свиток был перевязан чёрным волосом — длинным, седым, похожим на нить, которой шьют саваны. На свитке — всего одна строчка, выведенная таким старинным почерком, будто её писали до изобретения букв: «Приходи на Тихую Лестницу. Я знаю, что ты не убивал. Ты развязал язык у немоты. Жду. А. С.» Всеволод прочитал три раза. Потом посмотрел на самовар. Самовар стоял смирно, выпуская из трубы маленькие облачка типографской краски. — Кто ты? — спросил Всеволод. Самовар не ответил. Потому что самовары не отвечают. Они только задают вопросы — своим кипением, своим молчанием, своим неожиданным появлением в комнате человека, которого нет. Всеволод встал. Поправил выворотное сукно. Вздохнул — и пошёл. Тихая Лестница находилась между пятым и шестым чувством. Чтобы попасть туда, нужно было выйти из дома, повернуть налево, потом направо, потом пройти сквозь арку, которой нет, и оказаться в переулке, который снится всем слепым одновременно. Лестница была старая. Ступени — каменные, стёртые миллионами ног, которых уже нет в живых. Перила — чугунные, с чугунными львами на каждом столбе, и львы эти не скалились, а плакали. Чугунными слезами. Медленно. Тяжело. Всеволод поднялся на три пролёта. Потом на пять. Потом на семь. Ступени вели вниз, но поднимались. Вверх, но опускались. Он перестал понимать, где верх, где низ, где начало, где конец. И в этом непонимании было что-то родное. Он ведь всегда был тут — между. Ни там, ни здесь. Ни жив, ни мёртв. Ни назван, ни забыт. На верхней — или нижней? — площадке сидела женщина.