Часть 7 "Святая дура"

«Акулина знала: электричество — это молитва наоборот. В молитве ты просишь. В электричестве — тебя бьёт. Но любовь есть и там, и там.» О святой дуре, что пишет током, и о том, как электричество становится молитвой Её звали Акулина Светлая. В девичестве — Медовая, но это имя она сожгла вместе с паспортом, когда поняла, что сладость — не главное. Главное — свет. Даже если он бьёт током. Она жила в будке телефонной станции на углу Невского и пустоты. Телефон там не работал — провода были оборваны ещё в прошлом веке. Но Акулина соединяла их языком. Она облизывала медные контакты, шептала имена умерших, и через неё шёл ток — сто двадцать вольт любви, смешанной с болью. Она улыбалась, когда её било. Не потому, что была безумной. А потому, что знала: электричество — это самый честный язык. Оно не врёт. Оно или есть, или нет. Оно или зажигает лампочку, или не зажигает. И если оно зажигает тебя изнутри — значит, ты жива. Значит, ты есть. Значит, тебя заметили. Всеволод увидел её на Тихой Лестнице. Она сидела на ступени, поджав босые ноги (зима была, холодно, но ей было всё равно — она грелась изнутри), и вязала шарф из электрических проводов. Спицы у неё были гвоздями — длинными, ржавыми, похожими на те, которыми прибивали к кресту. — Челом тебе бью, страдалец счётный, — сказала она, не поднимая глаз. — Садись. Не бойся. Я знаю, кто ты. Всеволод сел. Ступень была холодной, как правда. — Кто я? — спросил он. — Ты тот, кто украл у смерти её записную книжку. Старуху ту — не убил. Не обидел. Ты развязал узел, который никто не смел тронуть. Только вот беда: развязанные узлы не завязываются обратно. Теперь имена текут, как вода. Их не остановить. И никто не знает, куда они текут. — Я хотел как лучше, — тихо сказал Всеволод. — Она не давала мне имени. Никому не давала. Она торговала тем, что принадлежит Богу. — Бог не торгует, — согласилась Акулина. — Бог дарит. Но и Мнемозина твоя не торговала. Она хранила. А ты сломал хранилище. И теперь имена не у неё, не у Бога, не у людей. Они нигде. Они — между. Как ты сам. Всеволод закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. Но слёз не было. У него не было слёз — только двоичный код, единицы и нули, которые стекали по щекам и превращались в пыль, не долетая до пола. — Что мне делать? — прошептал он. — Я не хотел зла. Я хотел… Я хотел, чтобы меня назвали. Всего один раз. Чтобы кто-то сказал: «Ты есть. Ты имеешь значение. Ты не ошибка». Акулина отложила вязанье. Посмотрела на него — и в глазах её зажглись две маленькие лампочки. Настоящие. С нитью накала. — Назови себя сам, — сказала она. — Громко. При свидетелях. Не жди, пока назовут другие. Другие — они заняты. У них свои имена, свои заботы. А ты — твоя забота. Твоя ответственность. Если ты не назовёшь себя — никто не назовёт. Никогда. — Но как? — спросил Всеволод. — Я не знаю, кто я. — А ты придумай. Господь, когда создавал мир, у Него тоже не было инструкции. Он сказал: «Да будет свет» — и свет стал. Не потому, что слово было волшебным. А потому, что за ним стояла воля. Скажи: «Я есть». И ты будешь. Всеволод открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я… — начал он. И в этот момент на лестнице заскрипели шаги.