вышедший из-под контроля

— Готов. — Хорошо. Обопрись о стол и садись поудобнее. — Сделано. — Дорогая, зашторь, пожалуйста, окно. Пусть будет полумрак. И лучше закрыть дверь на замок, чтобы никто не побеспокоил. Закрыл глаза, пытаясь успокоиться и полностью расслабиться. Послышалось торопливое перемещение по комнате. Я знал, как тяжело было матери решиться на эту авантюру, но и она понимала, что рано или поздно мы бы всё равно пришли к данному итогу. Думаю, лучше рано, чем поздно. По словам доктора Грея, самый удачный сеанс гипноза получается тогда, когда сам человек желает этого, а не через силу и принуждение. — Ну что-ж, начнём, — воодушевление с нотками беспокойства. — Кайл, слушай меня внимательно, и делай всё то, о чём я тебя попрошу. Дождавшись моего кивка, доктор начал медленно, растягивая каждое слово: — Ты находишься в безопасном и уютном месте. Расслабься и дыши глубоко. Твои веки тяжелеют, а тело ощущается намного острее, чем раньше. Я задышал, наполняя мозг кислородом. Стало намного легче, а тревоги улетучивались, оставляя за собой пустоту. — Если хочешь, можешь сосредоточить свой взгляд на мне, или оставить глаза закрытыми. Недолго думая, тыкнул пальцем на себя. Не хотелось отвлекаться ни на кого, кроме внутреннего «я». — Расслабь поэтапно всё своё тело. От макушки до пяток. Чувство полной релаксации затопило всё моё существо. Было так хорошо, как никогда. Уголки губ сами поползли вверх, показывая, как я кайфую. — Молодец, сынок. А теперь ты всё глубже и глубже погружаешься в спокойный размеренный транс. Пока я говорю, твоё тело будто растекается по столу, напоминая кисель. Мне казалось, что я лежу на вате или на мягких облаках, окутавших тёплыми боками. — Чем глубже ты погружаешься в расслабление, тем больше это доставляет удовольствия. Я улыбнулся еще счастливее, утопая в потоке. — Представь, что ты спускаешься по лестнице, и каждый твой шаг всё сильнее погружает твоё тело в состояние релаксации и открывает дверь в подсознание. Весь внешний шум исчез, оставив лишь размеренный темп мужского тембра. Я перестал что-либо ощущать, кроме течения жизни. — Открой дверь и очутись в прошлом. Расскажи мне всё, что ты видишь. Без утайки. Если вы думали, что я увижу самую обычную деревянную дверь, как в пресловутых квартирах, то вы сильно ошибались. Впрочем, и я тоже, так как дверь оказалась… бронированной. Как же мне пройти через неё? И тут снова возник тот самый голос, попросивший пойти за отравителем в недавнем сне. «Ты действительно этого хочешь?». Я поколебался: меня охватило терпкое чувство страха, заставляя руки намокнуть от пота. «Если рискнёшь, то не сможешь повернуть назад». Может действительно отказаться от этой сомнительной идеи? Даже внутренний голос (если это он) предостерегал от дальнейшего шага. Но слабаком я был в прошлом. Сейчас — совсем другой человек. Поэтому… — Ты моё подсознание. Так какого фига я должен тебя бояться? Открой уже эти чёртовы врата! «Как пожелаешь». Грохот стоял невозможный. Всё сыпалось и рушилось вокруг, раскрывая тёмный зёв за толстенной металлической защитой. Недолго думая, я шагнул внутрь. Боже мой. Что за…

***

Слюна течёт вниз, прячась в дебрях щетины. Пусть продолжает капать в таком же темпе, ведь я голоден. Голоден до эмоций: соблазнительных с щепоткой ужасающего страха, заставляющего дрожать от бессилия. Я хочу больше. Значительно больше. Ох, как же сладок привкус обречённости, тупика. Невозможности выбраться. Бум! И ты взаперти в чреве моего счастья — твоего капкана. Шаг, и ещё один. Как вспомню эти невинные глазёнки смотрящих прямо в душу. Ха, в душу? А есть ли она вообще? Что может быть внутри, кроме набора зловонных кишок и гниющих с годами остальных органов? Да ничего! Пусто. Пыль. Ветерок и исчезла без следа. Эй, ку-ку. Душенька ты тут? Если ты на месте, подай сигнал. Нет? Ха-ха. Я же говорил. Как же приятно осознавать, что ясные очи через секунду покроются мутной плёнкой смерти. Затхлой. Омерзительной. А нечего так долго жить на этом свете и портить воздух своим существованием! Сгинул и сгинул — осчастливил других. Сначала мамаша мешала вершить судьбы, всё пыталась куснуть. Мерзавка чувствовала, что её детишки отправятся к потомкам, очистив бренную землю. Пришлось свернуть тонкую шею, даже хрипа не было слышно. Пха, а малышня-то подумала, что я играюсь с ней. Глупые твари. Как же хорошо, что теперь их нет. Доходяги за пару секунд вычистили большущий пакет с кормом, и даже не поперхнулись. Зачем вам жить, если прокормить себя не в силах? Кому вы такие нужны? Грязные, вонючие, — паразиты, одним словом. Ненавижу вас. Чтоб вы все сдохли! Мучительно. Твари, заблевали весь снег. До сих пор перед глазами мольба и скулёж. Небось их желудки превращались в труху от щедрой дозы яда. Хотите добавки? Мне не жалко, жрите сколько влезет. Наконец-то дошёл. Щель до того узкая, что рука застревает, доставая желанный предмет. Накидываю. Теперь тепло и комфортно. А большой капюшон скрывает от излишне любопытных. Прикрываю мягкой материей лицо до глаз. Крепко держу нож и аккуратно кладу в карман. Оружие никогда не бывает лишним. Спускаюсь быстрее, чем поднимался. Желание умертвить новую жертву разгорается как пламя брызнутая розжигом. Горю. Всё горит. Быстрее. Быстрее. Путь наработанный неделями кажется родным. Я не чувствую никакой тяжести, утопая в сугробах по колено. Моя цель тащит сильнее, чем трос заглохшую машину. Ещё чуть-чуть, и моя жажда голода утихнет. До поры до времени. А вот и ты. Твой запах доносится до ноздрей до того притягательно, что слюна собирается на подбородке всё интенсивнее, образуя лужу на воротнике. Я машинально вытираюсь рукавом, пачкая и его. Да какая разница. — Привет, крошка, — шепчу, приманивая к себе. — Голодная, как погляжу? Одни рёбра торчат, даже жиденький суп не получится. Достаю увесистый пакет с тошнотворной едой и приправляю щедрой порцией смерти. — Ешь, дорогуша. А я посмотрю на твои закатившиеся глаза и бесконечные конвульсии. Будешь подыхать долго, с чувством, с расстановкой. Твоя пасть забулькает и полетят ошмётки пищи с примесью крови. Белоснежный снег покроется бурым маревом, и твоё сдохшее тело сгниёт или превратится в пир для падальщиков. — Почему так недоверчиво смотришь на меня? Я ж не враг тебе! Жри давай, тупая скотина! Я улыбаюсь в жутком оскале, ожидая, когда же настанет тот самый момент — жалобный вой боли. Но не дожидаюсь. — Даже не пытайся спрятаться, не выйдет. Если не хочешь по-хорошему, то будет по-плохому. Пальцы цепляются за шершавую рукоять ножа, так давно ждавшего часа икс. Блеск стали, и я облизываю острие, царапая язык. К пятну на воротнике добавляются алые крапинки. — К сожалению, твоя кончина будет быстрой. Эх. Плоть легко поддаётся, принимая в себя холодный металл полностью. Хочется покрутить рукоятью, но я разве похож на садиста? Чавк, и лезвие выходит с усилием, обхватывая мясо со всех сторон. Багровая жидкость выплёскивается наружу, едва меня не задевая. Нет уж, пачкаться блохастой мне не хочется. Искалеченное тело шатает из стороны в сторону, и падает на заледеневший снег. В ране до сих пор булькает, выталкивая жизнь наружу. На секунду появляется жалость. Разве это существо заслужило чтобы с ним так обращались? Конечно же нет. Поэтому сверну ему шею и дело с концом. Тянусь. Рвак! — Ах ты, падаль! К тебе, значит, с лучшими побуждениями, а ты так отплачиваешь за доброту?! Ты понимаешь, что ещё чуть-чуть, и прокусила бы мне руку?! Обессиленный вой. — Раньше надо было думать, тварина. Лучшую куртку мне порвала. Вот и лежи теперь, подыхай ме-е-едленно и мучительно. Тьфу. Голод утолился не полностью. Слишком мало страданий. Слишком.

***

— Прекрати! Не хочу больше слышать это! — рыдания сквозь вату. — Я… Прости, дорогая… Не думал, что всё окажется так серьёзно. Если бы знал, никогда бы… — Это чудовище не может быть моим сыном! Это ошибка! Сознание постепенно начало проясняться. Перед глазами предстал знакомый кабинет, каким я помнил его каких-то пять минут назад, а вот присутствующие слегка изменились. Мама вся покрасневшая с опухшими веками плакала на плече у супруга. Тот гладил её не переставая, пытаясь хоть как-то утешить. И тут ба-бах, голова затрещала, вычленяя весь тот ужас, что я видел собственными глазами совсем недавно. И это был не тот спасительный сон, где я — второстепенный персонаж, а кошмар наяву, главный героем которого являлся. Гордится этим очевидно не стоило. — Только не говорите мне, — мучаясь от боли в черепе, прошипел я, — что этот отравитель — Кайл Остин, сидящий перед вами! Бред какой-то, а не реальность! Зубы заскрипели от усилия и тисков, сжимающих мозги. Ещё немного и глазные яблоки возгорятся от пламени давления. Не так я представлял расслабляющую силу гипноза. Совсем не так. — Как ты себя чувствуешь? — участливый голос доктора заставил посмотреть прямо в его подёрнутые виной глаза. — Опиши, мне надо знать. — Ощущение, будто огромный ком лезет наружу, пытаясь вырваться. Это жутко болезненно, если что. Чужие мужские руки легонько потрогали лоб, удостоверяясь в чём-то своём. — Температура поднялась. Не удивительно, ведь твои воспоминания, заточенные много лет где-то глубоко внутри, норовят освободиться. Только я не учёл одного, что, желая узнать истинную причину потери памяти, мы узнаем ещё кое-что. Рик Грей замолчал, задумавшись. Мать ни на что не реагировала, уткнувшись в мокрый платок. — Доктор, вы тоже верите в то, что всю эту жестокость учинил я? — решил начать с самого главного, что не давало покоя. Боль постепенно стихала, включая рациональное мышление. Отчим так тяжело вздохнул, словно нёс на себе валуны в две тонны. Он повернулся ко мне спиной, замерев на пару секунд и снова присел к своей любимой. — Если бы я собственными глазами не видел, как ты во всех красках описываешь те, кхм, нелицеприятные события, то никогда бы не поверил, — и тут лицо мужчины озарилось смущением. — Ты с таким воодушевлением делился своими впечатлениями, что нам с твоей матерью стало дурно. Если точнее, то моя супруга была на грани обморока. Я виновато скользнул по родному человеку, упорно не желавшего смотреть в мою сторону. Что-ж, не секрет то, что вряд ли кто захочет после «такого» назвать убийцу своим ребёнком. — Всё равно не верю, — упрямо буркнул я, уставясь в окно. Сердце ныло, причиняя дополнительные страдания. — Это был сон! Обычный сон, только от первого лица. В первый раз моё сновидение, наверное, подумало, что не показало достаточно улик, вот и решило раскрыть тайну водрузив моё сознание в этом человеке, — похоже, я нёс полную ересь, лишь бы закрыться от удушающей правды. — Ну что вы? — горькая улыбка, приправленная мольбой. — Неужели подобная личность как я, обожающий животных, будет делать «это»? Да и вообще, где доказательства? А их нет! Как говорится, нет тела, ой, нет улик, нет дела. — Доказательство есть, — замогильный голос, будто выбравшийся из старых фильмов-ужасов. Самое поразительное, что он принадлежал моей матери. Доктор Грей в купе со мной, уставились на трясущуюся как осиновый лист на ветру человека. — Бекки, о чём ты? — не выдержал первым мужчина, ласково пройдя пальцами по опухшей от влаги лицу. — Про какие доказательства ты лепечешь? Меня охватил мандраж, предчувствуя надвигающуюся беду. Вряд ли мама смогла бы соврать, если только не ляпнула от стресса. Шаткая фигура прошлась мимо, чуть ли не падая. Я хотел было помочь, но от меня шарахнулись как от прокажённого. Да уж, никогда не думал, что за один чёртов день меня могут признать душегубом и отказаться, как от сына. Страх. Давно забытое чувство. Я словно оказался тем самым пацаном, который боялся собственной тени. Хоть и не помнил об этом, однако сейчас… чувства прошлого затапливали, не давая вдохнуть. Моё сознание тонуло, а спасательный круг давно лопнул, не оставляя шанса на спасение. Я вздрогнул, когда передо мной опустилась та самая тёмно-серая ткань с красной нашивкой и непонятными буквами. Взяв её в руки, я почувствовал вибрацию и тепло. Словно живое существо, желавшее чтобы его приняли. Моё недоумение было до того заметным, что мама не выдержала и выпалила как на духу: — Только не надо заливать, что не узнал родной логотип куртки твоего отца! Что там говорили по новостям? Что чуть ли не каждый день находят отравленных собак? Так что не делай вид, что никогда его не видел, надевая каждую ночь! — Да мало ли у кого в нашем городе может быть такая же одежда! — зло в солянке со жгучей паникой, выливались из недр. Пальцы хаотично стучали по столу, превращаясь в нервный тик. Рот матери скривился в бушующих эмоциях, вторя моим. Она расхохоталась, напоминая постояльца сумасшедшего дома. — Поверь мне, сын, — на слове «сын» возник скрипучий звук, — такой точно ни у кого нет. Он привёз её через кучу посредников из далёкой страны. Эксклюзив, можно сказать. У меня рука не поднялась выбросить единственную обожаемую вещь твоего отца, поэтому разрешила хранить её в надёжных руках. Но кто же знал, что собственный ребёнок окажется таким подонком и будет использовать для других целей! — и тут произошло нечто, чего никто не ожидал, даже сам зачинщик. Шлёп! Щеку, аккурат, где белел старый шрам, прожгло огнём, горячее самой лавы. Пятерня машинально схватилась за саднящий участок кожи пока я сидел и не верил в то, что только что произошло. Однако унижения на этом не прекратились. — Я не поверила своим глазам, когда Иви вытащила злосчастную ткань из пасти пострадавшей — по твоей милости — собаки! Думала, что инфаркт схвачу, когда ты зашёл вчера нас проведать. Потом рискнула тебе показать эту улику, а ты хоть бы хны! Сделал вид, что впервые видишь. Ну и актёрище! — помои всё лились и лились, а я молчал, находясь в прострации. Сплошной сюр. — Поняв, что просто так не сознаешься, решила перепроверить у тебя дома и посмотреть на порванную одежду. И, как ожидалось, ты её спрятал! Кишка тонка была сознаться?! — Замолчи! — выкрик как гром среди ясного неба. — Не нагнетай обстановку. Ещё немного и ему станет хуже. «Ему» реально становилось плохо. Меня тошнило и выворачивало наизнанку. Осознание того, что это действительно я, заставляло перекроить мышление в другое русло. Моё нынешнее «я» исчезало. Тот, кто любил жизнь, и существ, заполнявших эту самую жизнь, превращался в ублюдка. Я не хотел этого всеми фибрами души. — Неужели и ты веришь в это? — прошептал тому единственному, кто до сих пор смотрел на меня своими преданными разноцветными глазами. Ему было всё равно, хороший ли его хозяин, или запутавшийся человек, не понимающий, что происходит с его личностью. — Хороший мальчик. Ты никогда не усомнишься во мне. Одинокая слеза скатилась по щеке, напоминая, что я тоже живой человек, и чувства мне не чужды. Конец I части.