Седьмая ступень к истине. Добро ≠ добро

— Можно? — я постучался в учительскую, стеснительно переминаясь с ноги на ногу. — Проходи, не стой на пороге. Захлопнув за собой, я направился прямиком к классному руководителю, чинно восседавшем за ветхим столом. Благо мужчина был один в кабинете, и это облегчало щепетильный разговор. Вместо того, чтобы рассмотреть убитое помещение поподробнее, взгляд упёрся в густые усы, смешно закрученные вверх. Если бы не серьёзность ситуации, я бы не сдержался от ухмылки. Желтовато-карие глаза, наподобие кошачьих, вопросительно уставились на меня, ожидая. А я всё мялся и мялся. Но в один момент решил рубить с плеча, не тратя время на размусоливание темы. — Это совершенно не моё дело… Тем не менее, не могу безучастно реагировать на неординарную ситуацию, — похоже словарный запас иссяк, не позволяя изъясниться подробнее. Сосущее чувство неправильности потекло по венам, предупреждая, что это действительно «не моё дело». Замечая мои бесполезные потуги, классрук явно был заинтересован какие «такие» дела пришёл решить ученик, никогда до этого не проявлявший смелости. Поняв, что я окончательно застрял, мужчина медленно встал со своего рабочего места и поплыл ко мне. — Значит, это ты разбил окно в прошлый четверг? Пришёл сознаться? Не до конца понимая, о чем мне талдычат, я ошеломлённо уставился перед собой, глупо разинув рот. — Похвально, что не утаил на многие годы, однако мне всё равно придётся доложить твоим родителям о таком, кхм, курьёзном проступке. Обретая дар речи, пока обстоятельство окончательно не вышло из-под контроля, я затараторил как заведённый: — Боже упаси! Вы не так поняли, — даже хихикнул для пущей убедительности, цепляясь за удивлённый взор напротив. — Я совсем по другому поводу. Точнее из-за Кирка Кайна, своего одноклассника, — расширенные в интересе зрачки вновь сузились, принимая скучающий вид. — И что ты можешь о нём поведать? Лучший ученик школы и в Африке лучший. Видя, как мой собеседник устремляется обратно, я захотел его остановить любыми способами, и выкрикнул: — Позвольте ему не участвовать в ноябрьских соревнованиях! Классный руководитель замер на пол пути, оборачиваясь: — С какого перепуга я должен запретить ему зарабатывать нам медали? Мальчик, ты видимо с дуба рухнул, раз предлагаешь такое безрассудство. Тон, с которым была произнесена данная реплика, меня совсем озадачил. В попытке пробиться через барьер равнодушия, я вновь заговорил, ожидая ответного отклика: — Он вам не машина по производству наград! Особенно в том состоянии, в котором сейчас находится… Кустистые усы дёрнулись, а крупные пальцы, видимо по привычке, начали закручивать их всё усерднее. — А вот с этого места поподробнее. Собрав всё своё мужество, которого отродясь не ощущал, я серьёзно посмотрел прямо в пышащие любопытством глаза и начал нелицеприятную беседу.

***

Под вечер выбираясь из школы с чувством выполненного долга, я попрощался с соседом по парте, забавно улепётывающим в противоположную сторону. Парнишка хоть и не был грозой школы, но систематически выручал из любых передряг, возникающих ниоткуда. Именно в таких людях я ценил преданность и помощь в трудных ситуациях. А вот лицемерные индивиды, делающие пакости словно крысы, меня совсем не прельщали. Надеюсь после сегодняшнего утреннего благородства наши отношения улучшатся с одним из них, и я не стану целью «номер один» в бесконечных издёвках. Беспечно сократив проторенный путь домой, и подпевая вокалисту в ушах, я конечно же не заметил, что не один решил срезать дорогу. Даже то, что внезапно стало холоднее, а поджилки автоматически затряслись, не могло меня остановить. Когда градус напряжения возрос до немыслимых пределов, я почувствовал, как меня грубо хватают за капюшон, и тащат в неизвестном направлении. Охнув от шока, я как тряпичная кукла осел на грязь — брюки тут же намокли от жижы, пробирая влагой нежное место. Я затарахтел зубами, тут же замерзая. Вокруг небольшого сквера ни души, а лишь чернеющие в темени скрюченные ветви недружелюбных исполинов. Не говоря уже об отсутствии света как таковом, омрачая пятачок земли до предела. Но что самое страшное — отчётливый запах дыма от сигарет проник в подкорку, заставляя забыть о прочих неудобствах. Неужели… — Кто, мать твою, просил, — надтреснутый голос, совсем не похожий на родной, резанул по ушам. — Кто, я спрашиваю?! Сгорбленная фигура в расстёгнутом бомбере возникла передо мной, закрывая собой всё то светлое, что было каких-то пару мгновений назад. Я съёжился, опираясь голыми руками о землю и переставая замечать, как колючий холод пробирается до костей. Моя излишняя наивность всё ещё не могла поверить, что вместо россыпи благодарностей я получу вот «это». Секунда, и зажигалка, не чиркнув до конца, пролетела мимо, едва не коснувшись. Крепкий мускулистый кулак, украшенный разноцветными венами, закрутил мой хлипкий шарф. Тот издал протяжный клокочущий треск рвущейся материи. Я чуть не задохнулся от давления в шею, боясь, что вот-вот услышу хруст. Однако страхи померкли перед мерцанием глаз, отражающим калейдоскоп чувств: вот промелькнул гнев, а теперь досада с примесью страха. Устрашающий взор «хамелеонов» гипнотизировал, не давая отвести взгляд. Пока не произошло то, что я никогда не забуду и буду хранить в памяти вечно. — Мой отец меня убьёт, — всхлипывания, граничащие с рыком. — Убьёт, убьёт, убьёт. Ошеломлённый внезапными эмоциями и признанием своего недруга, я было потянулся к нему, пытаясь утешить и совсем забывая, что совсем недавно чуть не задушили эти же самые руки. — Кирк, не надо делать поспешных выводов. Всех медалей не заработаешь. Особенно с такими ушибами как у тебя можно вообще остаться калекой. Моё лепетание, похоже, не дало нужного эффекта, на которое я рассчитывал. Говорю же, что слишком глуп и наивен в подобных вещах. Или чересчур добр? Высокий парень аж оцепенел от моих умозаключений и вытянутой конечности, отбрасывая шарф на свободу. Я вдохнул полной грудью, ощутив прилив жизненных сил. Но смелости не прибавилось, а ладонь повиснув пару секунд, шлёпнулась обратно в грязь. Придя в себя младший Кайн резко ткнул меня в область сердца, — его безумное выражение лица не предвещало ничего хорошего. — Ты мать Тереза или кто? С каких пор я для тебя просто Кирк? А? Или мы побратались, пока я спал? Чувство всеобъемлющей обиды захватило, выбивая дух. Я только принял вертикальное положение и тут же пошатнулся от прозвучавшей горестной правды. Мы ведь и вправду никогда не были друзьями, тогда почему же так больно от колких слов? Стоя на онемевших ногах, я опустил голову, не желая встречаться с опостылевшим лицом, не знавшим ни капли признательности. Чужие слёзы давно высохли, уступая место презрению. Как привычно… Не знаю зачем, но решил ответить хотя бы своим ботинкам, укутанным разводами луж: — Никто из нас не святой. Тем не менее я больше не мог смотреть на то, как ты мучаешься от тумаков своего отца. Как же цинично сначала избивать до полусмерти, а затем требовать медали. Немыслимая жестокость. Рядом хохотнули, чуть ли не наступая. В этом смехе преобладало всё, кроме веселья. — Ну да, конечно. Откуда ж тебе, росшему в тепличных условиях любви и заботы, знать другие прелести жизни? Небось и ремня не получал в детстве? Смущение затопило щёки, и я, не придумав ничего другого, отвернулся от хищного взгляда. — Я же прав, не так ли? — контрольный выстрел в спину. — Не твоё дело, — буркнул, не оборачиваясь. — Тогда не хрен заливать про жестокость, когда сам этого не ощущал! — шаги. — Ребёнок в полной любящей семье никогда не поймёт того, кто не рос, а выживал в собственной квартире! И ремень — это не самое страшное, что могло произойти, уж можешь мне поверить. Вновь ставшие блёклыми от выпирающей злобы змеиные глаза буравили, не позволяя больше прятаться. И меня осенило: раз я в ловушке по собственной вине, то смело могу смотреть в ответ, не допуская и крупицы страха. Горькие жалящие слова клубились, пытаясь вырваться наружу. Воспалённый мозг знал, что, если их выпустить, станет только хуже. Поэтому нужен был весомый катализатор такого отчаянного поступка. И вот он, собственной персоной. — Папенькин сынок. Что же с тобой случится, если его не станет? Залезешь под юбку маменьки и разрыдаешься или, что хуже, как последний трус спрыгнешь с крыши? — плевок под ноги не заставил себя ждать. Ослепнув на секунду от бешенства, я удушающе спокойно наклонился и собрал в кулак отвратительно-вязкую жижу вместе с землей на ходу обмакнув в грязной воде, наполненной мусором. Сжав сильнее ладонь и утрамбовав мерзость, я остервенело влепил ею же аккурат под подбородок. Клац! Вот так скрипят зубы после мощного удара, дополнительно припорошенным мычанием — будто предсмертные звуки зверя, попавшего в капкан. А как же добивающий, спросите вы. Так вот, держите. — Ты просто мне завидуешь! — что есть мощи заорал я, безумно глядя на силуэт, придерживающего челюсть. Я, наверное, спятил, раз совсем недавно сочувствовал этому чудовищу и пытался всеми силами помочь. — Ну и что, что у меня есть папа и мама?! Разве не каждый заслужил хоть толику счастья? А ты… презренный. Чуть ли не ядом брызжешь, видя, как бывает в нормальных семьях! Я перевёл дух, хватая ртом воздух, и продолжил монолог, давно желающего свободы: — Нет моей вины в том, что Рафаэль Кайн последняя сволочь, так почему же страдаю я, а не он?! Почему, скажи мне?! — я на мгновение замолчал, не заметив, что мычание прекратилось. — Ты так низко пал, завидуя задохлику типа меня… Не понимаю, как такой как ты способен на подобное чувство. Мне за тебя стыдно. Тишина. Гробовая. Но ненадолго. — Тебе не жить, — замогильное. — Отныне смотри по сторонам… Если хоть клочок твоей шевелюры увижу, прикончу на месте. И я поверил. Безоговорочно.