Прямо в пропасть?

Очутившись быстрее пули около приюта, я пробежал прямо внутрь, не замечая никого на своём пути. Чувство ужасающей вины раздирало нутро, не давая поблажки. Кошмарное желание увидеть собственными глазами последствие того, чего я совершил в состоянии аффекта, убивало заживо. Пусть это будет ошибка. Ошибка. Ошибка! С грохотом открыв дверь на задний двор, я без промедления зацепился взглядом за самый большой вольер, где всё это время жил Босс. И правда, великан как ни в чём не бывало пил воду в пару с бежево-коричным другом, радостно гавкающим что-то в ответ. Рокки! В мгновении ока очутившись рядом с парочкой, я накинулся на того, кто поменьше, с объятьями. Сбив с лап ошалевшего пса, я заливисто засмеялся, предаваясь полнейшему счастью, окатившего с ног до головы. — Дружок! Как же я рад тебя видеть! — и обратив внимание на соседнее рычание, заключил в тиски и второго. — И тебя, ворчун. Вас обоих! Впервые Босс смирился, подставляясь под ласку. Посмотрев на волосатую морду, я с извиняющимся тоном произнёс то, что так долго крутилось на языке: — Извини, что был так строг к тебе. Ты ведь всего лишь чувствовал, что я сделал больно твоему товарищу. Ну так вот, гляди — этот шалопай стоит перед тобой живой и здоровый! Надеюсь, что между нами больше нет войны? Мир? Да? Да? В ответ громогласно гавкнули, а я хохотнул. Когда вся шерсть была потрёпана, а ушки начёсаны, я повёл своего любимца на выход. Не заметив никого в коридоре, я без проблем выбрался из приюта, поднимая Рокки на руки. Он был не таким огромным, как его товарищ, поэтому в локтях ложился очень удобно. — Теперь никто нас не разлучит, старик. Сначала я пошёл в сторону своей квартиры, думая, что всё предвиделось, и никаких ужасов со мной не случалось. Но с каждым шагом радость улетучивалась, а грузные мысли заполоняли мозг, словно стайка летней мошкары. Пытаясь отключиться, я решил всё своё внимание уделить пушистому приятелю, с комфортом восседавшего в тёплом ореоле рук своего хозяина. Вот такая привычная коричневая макушка, разделённая тёмной полоской, а вот и разноцветные глаза, устремлённые вперёд. Длинный хвост и мохнатые бока, отливающие шёлком. — А за тобой неплохо ухаживали, да? Каким красавчиком стал, загляденье. Рокки не шелохнулся на звук моего голоса, однако я не обратил на это особого внимания. — Вот придём домой, и я тебя нарисую. Именно лежащим в такой позе. Хорошо, что Бен сам отвалился, а то снова бы издевался надо мной, обзывая шизиком всего лишь за то, что я тебя люб… лю. Дойти до заветной точки оставалось совсем чуть-чуть, если бы не одно «но». — Что с тобой? Никакой реакции. И тяжесть пропала, будто пёс вмиг стал невесомым как облачко. Приглядевшись внимательнее, меня начало заносить из стороны в сторону. Ноги и руки задрожали, а вместо крика вышел лишь всхлип, полный горечи. — Рокки… Повернув его мордой к себе, я чуть не грохнулся в обморок. На меня смотрели две пуговицы вместо ярких глаз, так часто радовавших изо дня в день. Одна была безжизненно-чёрная, а вторая — с облупившейся краской, издалека напоминающую ту самую голубизну, некогда принадлежавшую настоящему питомцу. Плюшевая собака — старый подарок отца выпала из рук, а я, наконец, осознал, что всё, что совершил — истинная правда.

***

Ноги сами шли по проторенной дороге, ведущей в никуда. За мной следовали не отставая три всадника апокалипсиса: досада, вина и решимость всё исправить. Мощная солянка для облизывающейся костлявой, так и протирающей ручки в предвкушении забрать новую душу в чёрную обитель. Тем не менее я не замирал в попытках вернуться или передумать. Ну уж нет, один раз мне фортануло, и выжил назло всем, и в особенности самому себе. Именно в такой дрянной ситуации мне чёрт как повезло снова очнуться и вкусить жизнь, которая когда-то захлопнулась перед носом, не желая подчиниться. Даже то, что я сильно изменился с тех самых роковых дней не умоляла моей упрямости окончить свой путь раз и навсегда. Я просто не мог иначе. Больше не мог. Смеркалось, однако это не мешало очертаниям высокой заброшки предстать передо мной. Голые шершавые деревья пытались хоть как-то прикрыть неприветливое здание от посторонних глаз, но безуспешно. Ха, столько лет прошло, а я до сих пор помню, как неистово манило это жуткое место своим графитовым зёвом, распахнутым как раз для подобных случаев. Не теряя ни секунды на раздумья, направился прямиком туда, откуда всё и началось. Поднявшись на нужный этаж, я тихо словно мышь пробрался в большое пустое пространство, продуваемое всеми ветрами. Здесь было намного холоднее, чем на улице: то ли из-за голых стен, то ли из-за оконных проёмов, не имеющих оных. Я коснулся знакомой шершавой поверхности, ощущая пульсацию этого недостроя. Будто он жаловался мне, что его бросили не доделав, и в итоге никто не смог обжить эти помещения, так сильно ожидавшие света и уюта. — Поэтому, — прошептал я неизвестно кому, — ты и принимаешь у себя тех, кто потерял надежду? И тех, кто опустился на самое дно? Мне никто не ответил. В голове мелькнуло то самое видение, где я собственной персоной переодевался в отцовскую вещь прямо здесь, на этом самом месте и шёл вершить чужие судьбы. — Где же… Уткнувшись взглядом об узкий кирпичный проём в стене, я с каким-то жутким предвкушением подошёл к нему. С трудом просунув ладонь в тесный закуток, я с шебуршанием выудил оттуда тёмный пуховик, потрепавшийся со временем. Отсутствующий кусок ткани прямо напоминал о моих злодеяниях. — Чёрт, — горький вздох. — Как ты — ты! — я ткнул себя в грудь, — мог осквернить память о самом дорогом человеке?! Неконтролируемое желание накинуть на себя одеяние чуть не пересилило, и я со всего размаха отбросил бывшую реликвию. — Ты больше не заставишь меня поступать по-своему! Я не убийца, не мучитель, не садист! Я — не ты! Пошарив в карманах в поисках устрашающих улик типа ножа или яда, мои пальцы наткнулись лишь на единственное, что выпирало из нагрудного тайника — картонный коробок. Значит просто спички. Как символично. Недолго думая, и ни капли не сомневаясь, чиркнул одной из них и кинул прямиком на груду тряпья. Пламя разгоралось медленно, словно смеясь над моим бессилием и ещё раз напоминая каким ублюдком я был. — Прах к праху. Отвернувшись от издевательских всполохов, я стоял, вдыхая гарь. Так бы и не шелохнулся, пока не заметил исписанные стены. Среди бесчисленного количества матерных слов блёклыми красными буквами были очерчены: «Рокки», «Ненавижу», «Сдохни». Вспомнив, что это вовсе не краска, а кровь любимого щенка, я упал на колени прямо на разбитые бутылки. Но было всё равно: ничтожные царапины не шли ни в какое сравнение с душевными муками. Из груди исторгся вопль отчаяния. Я снова напоминал себе того пятнадцатилетнего мальчишку, боящегося собственной тени, а никак не сильного мужчину, смело идущего вперёд. Всего лишь воспоминания о прошлом… Всего лишь. — Больно, как же больно. Сморгнув непрошенные слёзы, я с трудом поднялся и устремился к оконному проёму, откуда когда-то спрыгнул. И не один, а с изувеченным комком шерсти. Бедный малыш. — Прости меня, — молвил я ветру, хватаясь за кирпичные зазубренные края и не замечая, как они впиваются в кожу, разрезая. Высота казалась приличной, тем не менее недостаточной для моей цели. — Я искуплю свою вину. Спустившись на негнущихся ногах с проёма, медленно, словно во сне, двинулся прочь из этого проклятого помещения. Если хочется закончить начатое — нужно подняться выше. Пробираясь через чердачную дверь, которая висела на парочке болтиков, я без особых усилий выбрался наружу. На самую… крышу. А куда ещё? Если мне несколько этажей нипочём, значит требуется искать кардинальные методы. И вот такой нашёлся. Погода, будто учуяв моё безутешное настроение, покрылась вьюгой. В ушах свистело сквозь тёплую шапку, а тело словно подталкивали неведомые силы, устремляя на дно. Я дошёл до края пропасти и посмотрел вниз. Ни спасительных сугробов, ни толпы народа, кричащих не делать глупостей. Как хорошо, значит никто и ничто не помешает. — Красиво, — впервые заметив свой город с большой высоты, я улыбнулся, скорбно прикрыв глаза. — Но увы, эти просторы больше не для меня. Слишком опасен для общества. Подойдя к невесомости ещё ближе, я вздохнул полной грудью, ощущая жизнь каждой клеточкой своего существа. Парадоксально, что именно в тот момент, когда я решил покончить со всем, моё нутро вопило не делать этого. Тем не менее я был непоколебим. — Верю, что «там» я снова всё забуду и тяжеленный груз рухнет с души. Мой возглас был заглушён порывами ветра, сумасшедше терзающих окоченевшее тело. — Отец, хорошо, что тебя нет с нами в этом мире и ты не видишь сейчас своего сына. Я очень тебя любил, и сожалею, что не говорил этого раньше. Прости. В последний раз устремив взор вдаль, я кивнул самому себе, ознаменуя решимость действовать. — Готов. Всего пол шага до бесконечности и… — Стой! — до боли знакомый голос, превративший мою кожу в стайку мурашек. Я отчаянно обернулся, списав всё на галлюцинации. Но не тут-то было. Смутная фигура, становившаяся всё чётче и чётче, медленно подошла ко мне тряхнув своими короткими волосами. Я ошарашенно оглядел человека с ног до головы, не веря. Теплые карие глаза смотрели в упор, пропитанные обеспокоенностью. — Папа? Это правда ты? Родное лицо улыбнулось, а большая ладонь устремилась ко мне. — Как видишь. Давай спускайся и прошу без лишних расспросов. Я помотал макушкой, размышляя, что давно спрыгнул, и теперь всё это недоразумение мне снится. Или я попал прямиком в преисподнюю и черти таким образом потешаются надо мной. — Не хочу обратно. Я твёрдо определился, что дни мои сочтены. — Ошибаешься, — безапелляционно. — Тебе совсем рано на тот свет. Ещё много свершений ждут впереди. Одно из них и самое основное — закрыть гештальт о прошлых поступках, простить себя, и жить с новыми силами. Я нахмурился, качаясь на ветру. Страшно не было — только немного любопытно. — Не слишком ли многого ты требуешь? Каким образом, скажи мне, забыть прошлое, и в особенности простить себя? Это нереализуемо, не находишь? Упрямый взгляд полоснул по моему корпусу, который вот-вот рухнет вниз. — Просто доверься мне, а остальное придёт само. Хмыкнул, не веря ни единому слову. И снова отвернулся, желая быстрее закончить ненужный балаган пытливо трогающий и так израненные чувства. — Глянь, кто пришёл вместе со мной. Он очень хотел тебя увидеть. Оглушительный лай сквозь шум вьюги просочился через самый твёрдый барьер, разделявший светлую сторону от моей — тёмной. Я вздрогнул от шока, чуть не поскользнувшись на месте. Медленно, словно покадрово, повернувшись обратно, я увидел того самого существа, перед которым был виноват настолько, что до сих пор подрагивали губы. — Рокки? — гав повторился, а длинный розовый язычок высунулся в приветствии. Глаза увлажнились, и я, наконец, понял, что вот они, мои близкие, так рано покинувшие мир, и не успевшие додать счастья за огромное количество будущих лет. Впервые улыбнувшись на этой проклятой крыше, я произнёс то, о чём так долго мечтал с подросткового возраста: — Значит пойдём в поход все вместе? Как и обещали друг другу когда-то давным-давно? Папа грустно мотнул головой, руша крохи причин, до сих пор державших на высоте, не позволяя оборвать всё разом. — Сын, это невозможно. Мы ведь, как бы мягко выразиться, не настоящие, а всего лишь субстанции или, лучше сказать, ангелы-хранители, всегда тебя оберегающие. Щенок вторил ему ещё одним лаем, а лапки так и топотали, подтверждая каждое слово. Печаль, топившая до этого момента, испарилась, открывая путь неизведанной злости. Не понимая, что делаю, я крикнул, что есть мощи: — Тогда почему ты не спас меня в прошлый раз?! Допустил то, что случилось прямо в этом проклятом здании! Жёсткий мужской тон обрушился, перекрывая свист разбушевавшейся стихии: — Что-то не видел бездыханного тела, валявшегося на снегу десять лет назад. А теперь стоишь передо мной, целёхонький. — Не поним… — Думаешь ты бы выжил тогда, упав с большой высоты? Не думаю. Вот и сделай выводы опираясь на мои доводы. Ты же умный парень как никак. Моя плоть и кровь. Сарказм из уст отца звучала как пощёчина — не обидная, а отнюдь — отрезвляющая. Истерика прекратилась так же быстро, как и началась. Я трезво взглянул сначала на Рокки, весело машущего хвостом, затем на родного человека, копией которого являлся. — Простите за всё, — солёная влага вновь проступила в уголках глаза, щипля. — Я так виноват перед вами обоими. Никогда себе этого не прощу. Папа вновь протянул ладонь, во второй попытке ухватиться за мою. — Мы тебя прощаем и всегда будем поблизости. Моргнув в знак согласия, я смирился и принял помощь, крепче сжимая шершавые пальцы. Горячая кожа прожгла насквозь, пропитывая спокойствием, которого не было очень давно. Значит, не в этот раз. Снова. Так и быть. И я отошёл от края крыши сделав один единственный шаг. Всего лишь шаг…