Глава 34. Боже, скажи "да"!

Дома я просидела в горячей ванне почти два часа, отогревая конечности и душу. Параллельно я размышляла. Снова и снова крутились слова с подъёма к водопаду. Тогда останавливало наличие мисс Райсс. Теперь? Кажется, ничего. Я взяла телефон в руки, открыла переписку с Брауном и увидела, что он ответил мне пару минут назад, скинув готовую домашнюю работу по физике. Я на скорую руку накалякала благодарности и отбросила зловещую коробочку в сторону, как отравленное яблоко. — Что ты делаешь, Катя? — простонала я, накрывая мокрые волосы ладонями. — Назад дороги не будет. Он прочитает, и всё! Прощай свобода, психи и личное пространство. Придется нести ответственность... Так просто не спрячешься в свою раковину больше, разве ты готова к этому? — говорила я сама с собой. — Кошмар..! Вот почему именно в старших классах меня накрыло? Ох... Для признания много мозгов не надо, а вот как дальше жить?.. Это уже вопрос интересный! А если откажет? — я задумалась. — От этого варианта нельзя избавляться. Он вполне вероятен. А то буду выглядеть, как дура... Хотя-я... Кто не рискует, тот не пьёт шампанское! Я снова посмотрела косо на тёмный экран. — Написать это легко. Не в первый же раз! Ну да... Потому что во второй. Написать-то легко... — повторила я, откидываясь на стенку ванны. — Только что? Надо ёмко и доходчиво. Например: "Райнер, ты мне нравишься". Нет. Это слишком прямо, как будто не хватает слов впереди... "Райнер, давно хотела тебе сказать, что ты мне нравишься..." Нет. Нет-нет. Это какое-то бессмысленное удлинение. Что-то проще надо. Вроде: "Райнер, го встр?". Блять, Катя! — я хлопнула себя по лбу. — Райнер живёт в России, дай бог, три месяца. Он не знает сленга! Он мой шифр до конца жизни определять будет! Или он меня спросит, что за бред я вкинула... А мне отвечать! Краснеть, отвечать и снова краснеть... Как я вообще додумалась до такого?! Буквы на клавиатуре закончились что ли? Чёрт, чёрт, чёрт... Может, найти стихотворение из чьей-нибудь любовной лирики и прислать? Типо... "Я вам пишу, чего же боле? Что я могу ещё сказать? Теперь я знаю, в вашей воле меня презрением наказать...". Нет. Как Татьяна, я писать не буду. Это слишком... эмоционально уязвимо... Но и как Базаров тоже делать не надо: "Так знайте же, что я люблю вас глупо, безумно!". Да уж, Катя... Не повезло тебе. Только и помнишь цитатки из книжек. Я погрузилась с головой в мыльную воду. Закрыла глаза и вдохнула побольше воздуха. Как там Тайлер говорил? "Кислород опьяняет...". Что ж, пожалуй, он прав. И, видимо, поэтому мне вздумалось вывалить на Райнера чувства, росшие более месяца. — Может написать, что он для меня больше, чем друг? — думала я дальше, пока струйки горячей воды стекали по лицу и телу. — Не. Это звучит заезжанно, банально. И не моё. Ай, ладно! — я схватила телефон и решительно начала набирать текст, что тот сам выскальзывал из-под пальцев. — К черту мысли. Не попробую — не узнаю. В конце концов никто не умрет от этого. Разве что я, задыхаясь от кринжа. Но это ничего. Пока большие пальцы скользили по клавиатуре, почему-то сердце в груди заколотилось быстро-быстро, словно я снова бегу километровый зачёт на физ-ре. Руки начали подрагивать от нервишек. Я прикусила губу и сжала сильнее телефон, чтобы он не погрузился на дно ванны. Зажмурившись на оба глаза, я нажала на самолётик и отправила сие сообщение: — Райнер, я долго думала над этим, и пришла к выводу, что ты должен знать. Ты мне нравишься. Потом я быстро добавила второе: — Не знаю, что ты будешь делать с этой информацией дальше. Но вот. И напоследок я решила, что нужно как-то смягчить обстановку, и скинула стикер с миловидным котиком. В следующую секунду я тут же вышла из месенджера, выкинула телефон в другой конец ванной комнаты, к чертовой бабушке, и сжалась в морского ёжика на дне ванны. Ещё несколько минут я приходила в себя, то истерично смеясь, то ругаясь, как сапожник, то одним глазком ожидая заветного ответа. Выйдя из ванной, я всеми силами старалась не думать об одном из самых спонтанных действий в своей короткой жизни. Я снова забросила телефон, бог весть куда, и пошла делать вид, что моя жизнь ни капли не изменилась. Однако резкий прилив эндорфинов всё же сказался на моей адекватности. Я стала улыбаться до ушей (и хорошо, что мамы не было дома), тискать котов и собаку, крутиться на носочках, как балерина, и представлять, как Браун мне ответит. Я прямо видела, как он спрашивает, дома ли я, а через пятнадцать минут стоит у меня под окнами. Эта мысль делала меня счастливой. Но ответа не было. Я решила слегка вздремнуть, чтобы не мучиться от ожидания. И, к неожиданности, отрубилась на два часа. Кое-как я разлепила глаза и увидела время: восемь вечера. Я тотчас скинула одеяло и притянула телефон. С едва сдерживаемым трепетом я включила телефон, и... он не показал ничего. Совсем. И хотя это был первый тревожный звонок, всё равно зашла в чат и обнаружила абсолютное, тотальное игнорирование со стороны Брауна. Он не просто не соизволил хоть что-то мне ответить, он вообще не прочитал. Конечно, я поникла. Потом начала искать ему оправдания, придумывать логичные причины, по которым он мог быть в сети всё это время и, черт возьми, не увидеть моих сообщений. О, в этот вечер я была страшно на него зла. Каждый раз, когда мой мозг возвращался к болезненному молчанию, я материла его на чём свет стоит. К полуночи я совершенно перестала надеяться не то что на взаимность, я ждала хотя бы вежливого отказа. Ночь, к удивлению, я спала спокойно, только к пяти утра я от чего-то проснулась. Почему-то именно в это раннее время я решила твердо и четко, что удалю эти сообщения, чтобы не позориться более. В полной безнадёге я в последний раз открыла переписку. Все мои самые тёмные мысли выползли на свет: ответа не было. Я не дождалась заветных двух синих галочек. Через минуту не было ни котика, ни признания, ни неловкий честных слов. Всё стёрто. — Значит, так и должно случиться, — утешала я себя, снова ложась спать. — Значит, Бог уберёг...

***

Во вторник Райнер не появился в школе. Елизавета Александровна ответила мне, что он простудился после вчерашнего подвига. Я попыталась сделать равнодушный вид, но не вышло. И несмотря на обиду, я всё равно написала: "А ты где?". И всё же свято место пусто не бывает. Тихон, будто нарочно, снова начал подползать ко мне. Пока я готовилась к физике, Горев проходил мимо. Вернее, как проходил. Скорее, пронёсся, как таран, задев загадочным образом мою спину. Да ещё и в аккурат между лопаток! Меня как током ударило. Учебник с пеналом полетел из рук на пол и упал пластом с характерным звуком, которого испугалась даже Люба, сидящая в конце первого ряда. Кровь прилила к голове. — Тихон! — Чего? — он обернулся. В его глазах не было ничего кроме наглой самоуверенности. Горев улыбался, наслаждаясь моей злостью и растерянностью одновременно. — Я не виноват. И если бы этот случай на перемене был единственным... Перед английским Тихон со своей компанией в попыхах делал на коленке домашнюю работу. Задание состояло в том, чтобы написать небольшое сочинение по тексту, используя готовые фразы. Естественно, это упражнение показалось интеллектуально одарённым орлам сложным, поэтому Горев взял на себя смелость попросить у меня готовую работу. — Катя, — позвал он. Я отвернулась к стене, читая посты в Телеграмме. — Катя! — повторил он громче. — Что ещё надо? — Помоги с английским! — Нет, — отрезала я. — Ну, Катюша... — взмолился он. Реакция на ласковое наименование последовала незамедлительно. За два больших шага я оказалась рядом с ними. Весь мой ершистый вид кричал о том, что у меня с "Катюшей" нет ничего общего. — Не. Надо. Меня. Так. Называть, — холодно ответила я. — А то ты вообще ничего не узнаешь. — Ну, хорошо, Катя. Ну дай тетрадь! — с его смуглой рожи не сходила ухмылка. Ему нравилось заводить меня. Да и остальным орлам тоже приглянулось это зрелище. — В этом нет смысла. — Почему это? — тупо спросил Альберт. — Потому что просят написать сочинение. Они должны быть разными! Так что пишите, господа, сами!

***

В среду Райнер явился в школу, но выглядел он болезненным. После литературы Елизавета Александровна предложила ему вернуться домой лечиться, но Браун, кашляя в сгиб локтя, упрямился. На биологии он несколько раз выходил в коридор, из которого доносилась нехилая очередь кашля. А на алгебре он вообще разлёгся на парте, зарывшись лицом в рукава пиджака. — Райнер, тебе плохо? — уточнила Людмила Алексеевна, подходя к его месту. — Нет, — хрипло ответил он. — Тогда слушай внимательно, — женщина погрозила пальчиком перед его бледным лицом и продолжила вести урок. Но светлая голова немца снова упала на парту, как только учительница вернулась к доске. На перемене я подошла к нему. Его лопатки слегка двигались в такт тяжёлому дыханию. Он не спал, но и не вникал в уроки. Конспект в его тетради остановился на теме урока. — Райнер, ты хоть дышишь там? — спросила я, наклоняясь к нему. Могучая человеческая куча пошевелилась, и на меня уставился мутный взгляд. Он медленно моргнул два раза и кивнул. — Тебе может домой пойти? — Nein, — зло ответил болезненный, обратно положив голову на руки. — Почему? Хочешь бациллы распространять по классу? Я присела на корточки перед его партой, взялась за край стола, чтобы не упасть, и поправила юбку, чтобы ничем не светить. Наши лица были практически на одном уровне. Я склонила голову набок, повторяя за ним. Тёмные зрачки медленно двигались туда-сюда, словно он меня впервые видел. — Упрямишься, — прищурив глаза, произнесла я. — Только зачем? Он тяжело вздохнул, но не отвёл взгляда. — Ты писала. Моё сердце упало в пятки, я чуть не грохнулась на пол. — Что? — Тогда... вечером... Ты что-то писала? "Он видел. Но не читал. Не знает содержания. Что-то срочно надо придумать," — с астрономической скоростью неслось в голове. — Да. Я.. Эм-м... Я писала Мише — моему брату. Просто перепутала чаты... Ничего важного. Я услышала, что сфальшивела на последнем слове. Но он снова вздохнул и прикрыл глаза. — Надеюсь, ты хотя бы на физкультуру не собираешься идти? — в ответ молчание. — Райнер, вот это уже откровенно глупо. Тебя физрук, даже без справки на скамью посадит. Мне бы хотелось добиться от Райнера большего, но подали звонок, и я была вынуждена вернуться на своё место. На перемене перед физкультурой у Райнера появилась ещё одна опекунша — Даша. Этого стоило ожидать. И я даже не удивилась, когда она догнала нас в коридоре. — Тебе надо в медпункт, Райнер! — сказала староста. — Он закрыт, — ответила я. — Обед же скоро. — Ах, ну, да! Может тогда к Елизавете Александровне? — Она уезжает по средам после литературы. — И что же делать? Райнер резким движением закинул рюкзак на плечо и пошёл вперёд, отдаляясь от нас. Даша уже рванула за ним, но я успела остановить её за локоть. — Оставь его, Даша. Сам разберётся, что ему делать. Всё же здравый смысл победил идиотическую упёртость Райнера. Урок физкультуры был последним, и физрук, видимо, пребывая в хорошем настроении, отпустил всех, кто не захотел играть в баскетбол. Мне хотелось побегать, поэтому я осталась. Но прежде чем я вступила в игру, мы перекинулись прощальной парой слов с Брауном. — Ты сам дойдешь до дома? — Ja. — Хорошо. Напиши, когда будешь дома, чтобы я знала, что ты не замёрз в сугробе. Райнер криво улыбнулся. — Завтра не геройствуй. Оставайся дома. Райнер. Серьёзно, бросай это. Он сделал кивок головой, который можно было трактовать неоднозначно, и пошёл по пустому коридору. Я посмотрела ему вслед ещё минуту, убедилась, что его ноги не заплетаются, и присоединилась к игре. Правда, за весь урок я лишь пару раз держала мяч в руках, один — упала, и ещё несколько — толкалась с Толей у кольца. Баскетбол был странным. Я была единственной девочкой и чувствовала себя неловко в куче потных и охваченных азартом парней. Ещё и мысли постоянно возвращались к грустным глазам Райнера. Я часто подбегала к скамье, где лежал телефон, и ждала заветного сообщения. Когда я в очередной раз так отвлеклась, Альберт, находясь в моей команде, забил мяч. Радовались все и мои союзники, и мои соперники. Со спины подбежал Тихон и не постеснялся обнять меня за плечи, прижать к груди. Он сделал это так буднично, что я ещё секунд двадцать осознавала произошедшее. А ведь он даже не в моей команде...

***

Не знаю, прислушался ли Райнер к моей просьбе или его удержала Карина дома, а, быть может, он и сам решил не рисковать, но в школе он не появился в четверг. И, не могу не признаться, так мне было гораздо спокойнее. В его отсутствие у меня было немного времени разобраться в себе, своих чувствах и всём, что случилось в первые недели декабря. Я не надеялась на то, что он поверит моей отмазке про Мишу и перепутанные чаты. Всё-таки врать я не умела, особенно спонтанно и правдоподобно. Но он не знал содержания — вот что было важно. За всё это время я уже успела пожалеть, что поддалась порыву страсти и поставила свою уязвимость под удар, и порадоваться, что призналась в чувствах без последствий. Да... Мне стало легче. Груз, что таился в сердце, я наконец-то смогла выразить. Пускай глупо и безрезультатно. Как бы ни сложились обстоятельства в жизни Брауна, я приняла его молчание за знак от него или свыше (это не столь важно). Я приняла это, как безболезненное поражение. И спрятала свою любовь глубоко в сердце, оставив только дружелюбие и заботу о нём как об иностранце. Но на этом страдания юного Вертера не закончились. За эту четверть я вляпалась в самый настоящий любовный треугольник. Теперь это было не предположение. Это был неопровержимый факт. Факт, который был точно утверждён, когда Люба вбила последний гвоздь в крышку гроба неопределенности. Так уж получилось, что на истории я оказалась в компании курящих ребят. На это было две причины: Любе нужен был человек, знающий историю, а Наташе — прикрытие в виде моей спины. Я согласилась и после проверочной работы была во власти очень разговорчивой Любы. Она была сплетницей, но в самом приличном и мягком виде. Многие её подружки обсуждали с ней дела амурные, а она, обладая некоторой мудростью и детской наивностью, помогала советами. В общем Люба присела мне на уши очень даже конкретно, и вместо судеб стран Европы после Второй мировой войны я слушала её. Почти месяц она ждала, чтобы рассказать мне, что же такого невероятного произошло на Аршане, что касается меня самым прямым образом. Суть заключалась вот в чём: во вторую ночь на Аршане спустя несколько часов после моего ухода Тихон, находясь в состоянии дичайшего алкогольного опьянения, раскаялся перед Любой. Грубо говоря, он вообще не держал язык за зубами и вывалил на девушку довольно серьёзное чистосердечное признание. Стоило мне покинуть их пьяный кружок, как Тихон начал жаловаться Любе, что ему ужасно хочется с кем-нибудь встречаться, что он нуждается в любящей и понимающей девушке, что вокруг него все ходят парами, а он один-одинёшенек. Райнер такой же пьяный стал что-то рьяно ему объяснять, но, увы, из немцев он был один, и его возбуждённый монолог никто не понял. Потом Браун, вероятно, разочаровавшись в неблагодарной публике, спустился на первый этаж, где довольно продолжительное время компанию ему составлял белый друг. А в это время Тихон, окончательно потеряв границы дозволенного, выразил неравнодушие к моей особе. — Он сказал, что ты ему — дословно говорю — "пиздец как сильно нравишься". — О как! — удивлённо прошептала я. — Тогда это многое объясняет... А дальше что было? Люба гордо продолжила, стараясь звучать достаточно тихо для исторички: — Ну, вот он так сказал. А я спросила, почему он не действует. А Тиша ответил, что боится, что он не готов к ответственности и что Райнер вокруг тебя постоянно крутится. Он вообще думал, что вы с ним давно встречаетесь. А я ему и сказала, что надо действовать, потому что Райнер занят. — Ага, — безрадостно ответила я. — Здорово... — Мы потом ещё на даче у Аркаши собирались, когда отмечали день рождения Сайжина. Я ему всё разложила по полочкам. Мы даже с ним поспорили об отношениях. Но, не переживай, я его настроила. Теперь пазл о господине Гореве сложился окончательно. И если бы я кому-то рассказала, в какой жопе находилась, никто бы не поверил. Мне стало так смешно: вокруг меня разыгралась настоящая шекспировская драма, и я в главной роли. Едва сдерживая строгое лицо и умный вид, я начала кашлять в кулак, чтобы хоть как-то выпустить дикий гогот. Тихон, о котором весь урок трещала Люба, начал поглядывать в мою сторону. И надо же было ей влезть со своими мудрыми советами в чужие чувства... Тем же вечером я получила сообщение от Тихона. Всё начиналось безобидно. Он попросил о помощи с физикой, мол, он задолжал Олегу Александровичу какую-то работу. Я помогла, чем смогла. А потом разговор чудесным образом перетёк к физике и новому фавориту Олега Александровича — Райнеру. Очень осторожно и порой даже мило (я ведь понимала его чувства) он спрашивал о нём и нашей дружбе. Я отвечала по мере возможного, не раскрывая козырей. — А почему его в школе нет? Я отчётливо понимала, что Тихон просто тянул время и всяко-разно подбирал самые нелепые темы для переписки, лишь бы удержать моё внимание. — Болеет. Ты же видел, какой он в среду пришёл. — Да, точно. Не выдержал наших морозов? — в конце сообщения Горев оставил три скобочки. — Может, накопилось. — Слушай... — минутная пауза. — Какие у тебя планы в выходные? — Ничего. А что? — Не хочешь погулять? — Вдвоём? — уточнила я. — Можно вдвоём. Я зависла над согласием или отказом. Пальцы просто замерли над экраном. Стоило понимать, что это предложение не о дружеской прогулке. Чёрт! Я Тихона и другом не считала. Максимум — приятелем. А тут... Я вспомнила Брауна, и так некстати! Его туманные глаза и холодноватого оттенка лицо, моё нелепое признание и ворох чувств, которые, мне казалось, я усмирила. На секунду я задумалась о принятии приглашения, но мысль, что это предательство Райнера, не давала мне покоя. Даже если не романтика была между нами, то хотя бы глубокая эмоциональная связь, доверие, взаимопомощь... — Я не смогу в эти выходные, — напечатала я. — Почему? — Тихон, — я зажмурилась, принимая окончательное решение, — я сейчас, наверное, прозвучу грубо, но я по себе знаю, что лучше обрубить всё сразу, чем давать ложные надежды. Я не пойду гулять. Ни на выходных, ни потом. Не сейчас в общем. Горев прочитал, но долго молчал. Видимо, переваривал отказ. — Я могу узнать причину? — от этой фразы сквозило холодом. — Тихон, это неважно. Но если тебе так хочется, то я тебя успокою: не в тебе дело, а во мне. Ты классный парень, но мне другой симпатичен, — моё сердце от чего-то ухнуло вниз и болезненно сжалось. Теперь я понимала того старшеклассника очень хорошо. — Это Браун? Меня кольнул этот вопрос. — Это не имеет значения. — Значит, он. Ладно, я понял. Я не стала спорить. Это бы только усугубило ситуацию. — Прости, что так вышло. — Ничего, пока. — Пока, Тихон.