7. Дом, которого нет

Она долго бродила по ночной Окинаве, сама не зная, куда идти. Отель кончился, деньги почти вышли, а возвращаться в Хатиодзи, к тёте, к пустым стенам и холодным завтракам в одиночестве… не было сил. Ноги принесли её туда сами. Старый дом стоял в конце знакомой улицы, прижавшись к заросшему палисаднику. Фасад облупился, ставни покосились, но крыша ещё держалась крепко. Юкинэ остановилась у калитки, провела пальцами по ржавой ручке. В детстве она была выше. Или дом стал ниже? Ключ всё ещё лежал под третьим камнем от крыльца — там, где они с Рэном прятали его много лет назад. Замок щёлкнул с хрипом, но поддался. Внутри пахло пылью, старой бумагой и чем-то сладковатым — временем, которое остановилось. Мебель стояла на тех же местах, покрытая серыми полотнами. На стенах — выцветшие пятна от фотографий, которые мать сорвала в тот год, когда отец перестал вставать с кровати. Юкинэ сделала шаг, и половица жалобно скрипнула под ногой. Она закрыла глаза. Ей снова восемь, она бежит босиком по коридору, а Рэн кричит из кухни: «Юки, я принёс газировку!». Голос был таким настоящим, что на секунду ей показалось — он сейчас выйдет из-за угла. Но никто не вышел. Она открыла глаза. Пыль. Тишина. И пустота, которая оглушала больше любого звука. Юкинэ скинула рюкзак у порога и принялась за уборку. Сначала она просто снимала чехлы с мебели, складывала их в угол. Потом нашла старые газеты и намочила их, чтобы оттереть пыль с подоконников. Вода в ведре темнела почти сразу, будто дом отдавал ей годы своей тоски. К вечеру она вымыла полы в трёх комнатах, проветрила кухню. И наконец, когда солнце начало клониться к закату, она распахнула окна нараспашку. Тёплый ветер ворвался внутрь, как давно невидимый гость. Он шевелил выцветшие занавески, гонял по полу мелкую пыль, приносил с собой запах моря и цветущего олеандра. Юкинэ встала у окна, закрыла глаза, подставив лицо вечернему воздуху. «Здесь можно остаться, — подумала она. — По документам доля моя. Никто не выгонит». Она обвела взглядом комнату. Маленькую, тесную, с ободранными обоями и скрипучей кроватью в углу. Но это была её комната. Та, где она училась стоять на доске, прижимаясь спиной к стене. Та, где они с Рэном ночью шептались под одеялом, пока мать не выключала свет. «Можно купить краску, побелить стены. Починить крыльцо. Посадить что-нибудь у входа». Она почти улыбнулась. Почти. *** Солнце село. В комнате стало темнеть, но включать свет не хотелось. Юкинэ села на кровать, поджав ноги, и взяла телефон. Экран вспыхнул сотнями уведомлений. Она пролистывала их, и каждый значок был как маленький укол. Тётя: «Ты где?» «Ответь, я волнуюсь» «Юкинэ, это уже не смешно» «Если не ответишь, позвоню в полицию» «Ты жива вообще?» Сорок три сообщения. Двенадцать пропущенных. Тренер из Хатиодзи: «Юкинэ-сан, вы пропустили три тренировки. Что случилось?» «Сборы через две недели в Осаке. Там будет тренироваться сборная и ребята, способные стать кандидатами, так что ты едешь» «Пожалуйста, свяжитесь со мной» Восемь сообщений. Пять пропущенных. Рэки: «Эй, ты где? Мы тебя ждали на S» «Всё в порядке?» «Ланга говорит, может, ты передумала. Но ты же обещала прийти» «Напиши, ладно?» Три сообщения. Два пропущенных звонка. Юкинэ сжала телефон так, что пальцы побелели. «Я обещала, — подумала она. — А потом сбежала. Как всегда». Она начала отвечать. Сначала тёте. Долго, мучительно подбирала слова, стирала, набирала заново. «Я жива. Всё хорошо. Я на Окинаве. Наверное, останусь здесь жить. В старом доме. Не волнуйтесь». Отправить. Потом тренеру: «Извините, что пропала. Я временно переезжаю. Про сборы напишу позже». Коротко. Сухо. Без обещаний. И наконец — Рэки. «Простите, что не пришла. Мне вдруг стало плохо, я уснула и проспала». Ответ пришёл почти сразу. «Ничего страшного! Главное, что ты жива. Ты как вообще? Не болеешь?» Юкинэ чуть задержала дыхание. Он беспокоился. Просто так. Без причины. «Нормально. Забегу завтра к вам, нужна новая доска. Моя уже старая». «Ого, к нам? За новой доской? — Рэки добавил смайлик. — Тогда ждём! Приходи, подберём что-нибудь крутое. Давно пора обновить снаряжение ;)» Юкинэ невольно улыбнулась — слабо, но искренне. «Договорились. До завтра». «До завтра! Не теряйся!» Она убрала телефон. Стало чуть легче. --- Взгляд упал на старый смартфон, лежащий на краю кровати — телефон Рэна. Тот самый, который она нашла в шкатулке. Юкинэ взяла его в руки, провела пальцем по тёмному экрану. Там, внутри, были его сообщения, его фотографии, его жизнь. Всё, что он оставил. Палец завис над кнопкой включения. Одно нажатие — и она увидит его мир. Его последние слова. Может быть, ответы на вопросы, которые мучили её каждый день. Но она не нажала. «Не сейчас, — сказала она себе. — Я не готова. Я не выдержу». Она положила телефон обратно, отвернулась к стене и сжалась в комок. *** Телефон Рэна остался лежать на кровати — немой, холодный, полный тайн, которых она боялась коснуться. В комнате стало совсем темно, только из окна пробивался слабый свет уличного фонаря. Она легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. «Что дальше?» — подумала она. Учебный год начинался через три недели. В Хатиодзи её уже отчислили — тётя сказала, что нужно писать заявление, если она хочет остаться на Окинаве. Значит, придётся искать школу здесь. Новое место, новые люди, новые вопросы: «Ты откуда? Где твои родители? Почему ты живёшь одна в старом доме?» Она не готова была отвечать. Ни на один из них. «Может, вообще не ходить в школу? — мелькнула шальная мысль. — Закончить экстерном. Или бросить всё и уехать куда-нибудь ещё. В Токио. В Осаку. На край света». Но от себя не убежишь. Она уже пробовала. «Рэн хотел, чтобы я каталась. Но он не говорил, что делать, когда катание не спасает. Когда боль не уходит, даже когда ты летишь со скоростью ветра». Она перевернулась на бок, подтянув колени к груди. В голову полезли обрывки мыслей, как рваные фотографии. «Я осталась одна. Совсем одна. Тётя не приедет — у неё работа. Рэки и Ланга — они чужие, они не знают. Мия… Мия вообще думает, что я просто странная девчонка. Никто не знает правды. Никто не знает, что я держала его руку, когда она уже была холодной. Что я сидела в луже крови и не могла пошевелиться. Что я не ответила на девять звонков — девять — потому что хотела выспаться перед соревнованиями». Грудь сдавило. «Чем я это заслужила? За что? Что я сделала не так? Почему он ушёл? Почему не позвал? Почему…» Мысли запутались, переплелись, застряли где-то в горле комком, который нельзя было проглотить. Она сжалась в маленький, твёрдый комок. Слёзы пришли не сразу — сначала была только тяжесть, давящая на плечи, на голову, на сердце. А потом прорвало. Юкинэ плакала в подушку, чтобы никто не услышал, хотя в доме никого не было. Всхлипы вырывались из груди хриплыми, надорванными звуками. Она билась в истерике, не понимая, когда это началось и когда закончится. Она царапала пододеяльник, кусала губы, чтобы заставить себя замолчать, но тело не слушалось. «Никто не поможет. Рядом никого нет. И никогда не будет». Она провалилась в это чувство, как в чёрную яму. Без дна. Без света. Без надежды. А потом, когда слёзы кончились, осталась только пустота. Та самая, которую она так боялась. Она лежала на боку, глядя в стену, и не могла пошевелиться. Тело было ватным, мысли — серыми, мутными. «Хватит, — сказала она себе. — Хватит плакать. Ты не ребёнок». Но сил даже на то, чтобы встать и закрыть окно, не осталось. Тёплый ветер всё ещё дул с моря, шевеля занавески. Он приносил запах соли и свободы — той, которую она не могла себе позволить. Юкинэ закрыла глаза. И уснула — тяжёлым, беспамятным сном, без сновидений, без облегчения. Просто — отключилась, как выключенный телефон. Как будто внутри что-то сломалось и требовало паузы. Вечность паузы.