Потеря

Он ехал на заднем сиденье «Волги», раскинувшись на кожаном сиденье и практически в нём утопая. В салоне играло тихое радио, за окном мелькали редкие огни, которых становилось всё меньше по мере приближения к посёлку. За рулём сидел Витька — один из немногих трезвых гостей, который по состоянию здоровья вызвался развезти желающих по домам. После той стычки с Настей Тихонов, недолго думая, воспользовался этой возможностью. Он глядел в боковое стекло, подперев голову рукой. На душе было паршиво. Мужчина уже сто раз пожалел, что тогда пошёл за ней. Для чего? Чтобы узнать, как она? Чтобы убедиться, что всё в порядке? Теперь, вспоминая её отведённые глаза и неловкость той ситуации, ему оставалось лишь вариться в котле собственных сожалений. И всё же он понимал, что в любом случае поступил бы точно так же. Даже если увидеть Настю без подготовки, без заготовленных слов, было словно удар под дых. В тот момент воздух закончился, а сейчас внутри образовалась пустота, которую ничем не заполнить. Это было слишком вовремя и одновременно слишком поздно. Он не спросил, как она, как живёт. Не обижает ли кто, счастлива ли. Боялся услышать, что всё хорошо. И ещё сильнее — что всё плохо. Костя не успел опомниться, как машина медленно свернула в поворот, знакомый ему всю жизнь. Он вёл к посёлку, а это означало снова возвращаться в дом, одиноко ждущий своего хозяина. Снова оставаться наедине со своими мыслями. И в этот раз, почему-то, это было в стократ больнее. Он вышел из машины, кивнул Витьке на прощание и зашагал к калитке. Рекс гавкнул один раз, но, завидев Костю, помахал хвостом и снова спрятался в будке. Мужчина остановился на крыльце, глянул на дверь, за которой три года назад остановилось всё, и наконец вынул ключи. На кухне тишина ударила сильнее прежнего. Он сел, устало стянул с себя галстук, который Настя раньше вечно поправляла. Теперь поправлять было некому. Замер, прислушиваясь к тиканью часов, и понял, что, наверное, это и есть его жизнь. Наполненная молчанием, одиночеством и надеждой, которую вновь придётся убить. *** Август, 1995 год. Тихонов ввалился в прихожую в час ночи. Захлопнул дверь, чуть не задел локтем вазон с геранью и выругался, когда едва не споткнулся о собственные ноги. Он дышал прерывисто — так, как всегда получалось, когда выпивал больше положенного. Медленно снял с себя бушлат и фуражку, пригнулся, дабы разуться, как вдруг услышал усталый, но ледяной голос. Такой, который всегда предвещал беду: — Ты где был? Настя стояла в нескольких метрах от него в одном халате, сложив руки на груди. Лицо не было сонным. Ждала. Костя выпрямился настолько, насколько позволял его шаткий баланс, и, слегка заплетающимся языком, ответил, пытаясь звучать серьёзно: — С Михалычем засиделись. Она смотрела не отрываясь, и он буквально чувствовал, как она закипает. Затем процедила: — До часу ночи? Без предупреждения? — подошла ближе, стиснув зубы. Он закатил глаза, потёр переносицу, сделал шаг к ней: — Настён, ну прости… — уже хотел взять её лицо в руки, как она отшатнулась. — Думаешь, это нормально? Что я должна ждать тебя до ночи, пока ты там бухаешь? — Я бухаю? Я просто с человеком общался, что тут такого? Она невесело рассмеялась, покачала головой и прикрыла лицо рукой. Резко развернулась, уходя вглубь дома. Тихонов сразу пошёл за ней. — В такой день, Костя? Серьёзно? — сжала губы и прислонилась к столу, сузив глаза. — В день, когда… — Молчи, — перебил он, чувствуя, как на челюсти заходили желваки. Смотрел на неё так, будто вмиг протрезвел. — Когда нашего нерождённого ребёнка не стало. Слова упали, как камень. Мужчина стоял, сжимая кулаки, и чувствовал, как из лёгких вышел весь воздух. — В этом году ему могло быть одиннадцать, Костя, — она развернулась, тяжело дыша. Взяла в руки какую-то книгу. — А ты напиваешься! Даже не вспомнив обо мне! Книга с грохотом ударилась о стол. — Ты думаешь, мне не больно? — прокричал он, подходя ближе. — Думаешь, у меня нет чувств? Настя, я страдаю так же, как и ты! — Как и я? Поэтому ты приходишь ночью пьяным, даже не соизволив предупредить? — Да! Представляешь? Я напился, потому что мне больно! Потому что устал приходить домой, где меня только пилят! Мне хотелось напиться и погоревать за нашим ребёнком! Он замолчал, чувствуя, как в висках стучит пульс. Женщина смотрела на него, и с каждой секундой её губы начинали дрожать всё сильнее. Тихонов понял, что перегнул. — Насть… — он попытался коснуться её плеча, но она отступила. Облизала губы, обошла стол и быстро зашагала к лестнице. — Настя! Он догнал её в два шага, схватил за локоть. Она ударила его по руке: — Не трогай меня! Уйди! Он взял её за плечи, прижал к себе. Женщина брыкалась, толкала его в грудь, пыталась вырваться, но он лишь молча держал её. Когда она наконец застыла, всхлипывая, он прижал её сильнее, зарываясь пальцами в волосы. — Прости меня… прости дурака… Он шептал это ей в шею, чувствуя, как по его собственным щекам течёт влага. Настя не отпрянула, но и не обняла в ответ. Они стояли так какое-то время. Просто свыкаясь с болью, которая жила в них все эти годы — и стала той самой трещиной, приведшей их к разлуке. *** Ноябрь, 1998 год. Утром она проснулась в таком состоянии, будто её кто-то прожевал, а потом выплюнул. И дело было даже не в похмелье, которое, конечно же, присутствовало. Ночью Настя едва уснула, ворочаясь, вновь и вновь вспоминая незавершённый диалог с Костей. Он был именно незавершённым, ведь мужчина ушёл быстро и молча — так, как и должен был.  Она с трудом разлепила глаза. Вчерашние события снова навалились на неё: свадьба, коридор, его голос. «Ты изменилась.» Интересно, что он имел в виду? Настя повернулась на бок, уткнулась носом в подушку и вдруг остро ощутила желание провалиться обратно в сон — туда, где ничего этого не было. Где была пустота и не нужно было ничего решать. Не получилось. С тихим рыком села на кровати, устало выдохнула и провела рукой по лицу. На стуле висело вчерашнее платье — аккуратно сложенное. Будто эта опрятность могла хоть как-то навести порядок внутри. Она встала, накинула тёплый халат и босиком поплелась на кухню. В зеркало решила не смотреть. Поставила чайник, прислонилась к столешнице и уставилась в окно. В голове снова всплыл голос Кости. — Конечно, изменилась… — пробормотала она. — Три года прошло. В этот момент раздался звонок. Настя вздрогнула, подошла к телефону и взяла трубку. — Мам, да… что? Она застыла, чувствуя, как внутри всё холодеет. Глаза расширились, сердце пропустило удар. Пальцы сжали пластик до побелевших костяшек, голос дрогнул: — Как это… умер?