Встреча

— Как это… умер? Настя облокотилась на тумбочку рукой, еле держась на ватных ногах. Глаза расширились до невозможного, в висках послышался тонкий гул. — Настюш… — в трубке послышался дрожащий голос пожилой Нины Сергеевны. — Сегодня утром просыпаюсь… а отец уже… — она не договорила и, судя по всему, прикрыла рот рукой, сдерживая плач. — Мам, ты вызвала милицию? Скорую? — женщина чуть выпрямилась, борясь с дрожью в руках. — Вызвала… сейчас приедут… — Хорошо, жди меня. Я уже еду, — уже хотела бросить трубку, но замерла и тихо произнесла: — Мам, ты держись… Ладно? На проводе стало тихо. Потом Нина Сергеевна неуверенно ответила: — Куда ж я денусь, доченька? — Тогда всё… Бегу собираться. Настя бросила трубку, сглотнула и провела рукой по волосам. В носу защипало, в груди ощутилось тяжёлое, щемящее чувство. Она прислонилась спиной к стене, медленно сползла вниз и приоткрыла рот, сводя брови на переносице. Слёзы потекли сами собой. — Боже… — прошептала, прикрывая губы ладонью. — Нет… Перед глазами всё поплыло. Она моргнула и уставилась на трещину в обоях невидящим взглядом. Видела только лицо отца, который был у неё в гостях две недели назад. Как оказалось, последний раз. Настя сжала челюсть, впилась пальцами в волосы и оттянула, сжавшись в комок прямо на полу в прихожей. Дыхание сбилось, каждый выдох вырывался коротким всхлипом. Плечи подрагивали, слёзы катились по щекам, падая на махровый халат и оставляя мокрые следы. Это было так не вовремя, так больно, что хотелось просто исчезнуть. Но она не могла. Не имела права. Провела пальцами по щекам, шмыгнула носом и осторожно встала. Шатаясь, прошла в ванную, босиком ступая по ледяной плитке. Включила воду и плеснула в лицо. Ещё раз. Ещё. Подняла голову — отражение словно чужое. Размытое в запотевшем стекле, мутное. Она повисла над раковиной, глядя на капли воды, капающие с подбородка. Выдохнула, вытерлась полотенцем. Не помогло. Из чайника на кухне поднималась тонкая струя пара. Настя взяла из полки кружку с трещинкой на ручке — ту самую, из которой часто пил папа. Постояла минуту, глядя то на чайник, то на кружку. Пить не стала. Затем вынула из шкафа чёрное платье — то, в котором хоронила дедушку. Тогда рядом стоял отец. А теперь… Настя зажмурилась, натягивая ткань через голову. Сложила тёмные вещи на ближайшие пару дней, обула сапоги и накинула через плечо сумку. Уже держась за ручку двери, замерла. Прислонилась лбом к холодному дереву, прикрыла глаза. Вдох. Выдох. Вернулась на кухню и сунула внутрь ту самую кружку с трещинкой, сама не зная зачем. В последний раз кинула взгляд в зеркальце в прихожей. На неё смотрела чужая женщина — красные глаза, опухшие веки, чуть растрёпанные волосы. Она снова коснулась щеки, словно проверяя реальность происходящего. Потом отвернулась и шагнула в холодный подъезд.  *** Костя был дома, когда Михалыч позвонил ему. Он всё ещё спал, отходя от вчерашнего, когда услышал громкий звук стационарного телефона. Подскочил на кровати, схватился за голову и зажмурился от яркого света в спальне. Не успев опомниться, зашагал на кухню с прикрытыми глазами, стараясь не грохнуться по пути. Сон был плохим — оттого и пробуждение случилось резким. — Кость, — голос Доронина в трубке был непривычно тихим, без обычной хрипотцы. — У Бондарёвых беда. Пётр Алексеевич… сердце. Сегодня утром. Костя замер. Напарник ещё что-то говорил, но он уже не слушал. — Выезжаю, — прохрипел, после чего откашлялся. В горле першило, во рту было сухо, но мужчина вовсе позабыл о похмелье после услышанного. Он опустился на табуретку, глядя в пол. Его бывший тесть умер от сердечного приступа. Он не спросил у Доронина, знает ли она. Не потому, что забыл. Потому что знал, что да. Что уже едет. Отношения со старшим Бондарёвым у него не были тёплыми, но и плохими их назвать было нельзя. Старик имел сложный характер, отчего после свадьбы Костя не задумываясь привёл Настю в свой дом, где первые годы они жили с его отцом, пока тот не скончался. Вопреки матери женщины, что поначалу нередко давала непрошеные советы, тесть никогда не лез в их брак. Нина Сергеевна всегда считала, что знает лучше, как им жить, какую мебель покупать, какую зарплату получать. Костя молчал и терпел ради Насти, но Пётр Алексеевич часто осаживал жену: «Нин, отстань от людей», — за что мужчина был ему благодарен. Это касалось и темы детей. Особенно остро всё закрутилось, когда после потери ребёнка Настя заявила, что больше не собирается беременеть. В тот момент многие родственники осудили такое решение — мол, молодые, ещё не одного родят, но Пётр Алексеевич оставался на стороне дочери, пресекая все лишние разговоры. Он быстро умылся холодной водой, нащупал щетину. Простояв пару секунд, решил не сбривать. Накинул на себя чистую рубаху, брюки. Как-то завязал галстук и уже через пять минут стоял на пороге, со всё ещё помятым, но сосредоточенным лицом. Сунул в карман блокнот, ручку. Уже собрался выходить, но вернулся, налил стакан воды, выпил залпом. Похмелье никуда не делось, но он почти не чувствовал его. Предстояла нелёгкая встреча с бывшей тёщей. Нет, конечно, они виделись и раньше — живя в одном посёлке, было сложно ни разу за три года не пересечься, но в этот раз всё было по-другому. В этот раз он выступал не только в роли участкового, но и как человек, проживший с их дочерью битых шестнадцать лет.  *** Она вошла в дом, скрипнув половицами, и на миг в нём воцарилась тишина. Все присутствующие внутри притихли, повернув головы к ней. Настя прикрыла за собой дверь с противным звуком — отец так и не смазал петли, как просила мать. На кухне сидела Нина Сергеевна, глядя перед собой в одну точку. В руках сжимала пустую кружку из-под кофе, плечи в старенькой накидке то и дело содрогались. За столом кроме неё сидели ещё двое — соседка тётка Галя и он. В помещении пахло табаком — его табаком. Она узнала бы его из тысячи. Женщина встала на пороге, будто не решаясь пройти дальше. Встретилась взглядом с Костей, перед которым лежал блокнот. Сам он, судя по всему, мгновение назад что-то писал под диктовку бывшей тёщи, сгорбившись в милицейской форме. Мужчина смотрел на неё так, что она не могла понять — ждал он её или собирался уходить. — Настенька… — подала голос мать, вытирая платком выцветшие глаза. Кряхтя, поднялась из-за стола и пошаркала к дочери. Не спрашивая, обняла — та ответила сразу же, прижимаясь к старушке, чувствуя, как к горлу снова подкатывает ком. Они стояли так минуту, пока Тихонов не поднялся следом. Клацнул ручкой, взял со стола фуражку и отвёл глаза, будто не желая прерывать этот момент. Тем не менее, когда Нина Сергеевна отстранилась от дочери, подошёл и встал возле Насти: — Я всё оформил, — тихо сказал. — Документы в морг отнесли. Завтра надо будет подойти, забрать свидетельство. Она кивнула, вытерла рукавом влажные щёки и вдруг ощутила некую неловкость от этого момента — все взгляды снова были направлены на неё, будто чего-то выжидая. Или ей казалось. Лейтенант стоял перед ней и молчал. Смотрел, и сердце сжималось — от вчерашней смеющейся Насти не осталось и следа. Хотелось бросить всё — гордость, принципы, забыть про этот развод и просто прижать её к себе. Сказать, что она не одна. Что он рядом не только как участковый. Но не имел права. Ему оставалось стоять, как вкопанному, не в силах двинуться к выходу и оставить её одну в этой потере, где ей приходилось быть сильной. Такой, какой она была всегда, со своей глупой женской гордостью и упрямством, что он тайно ценил в ней всю жизнь. — Я пойду, — наконец выдавил он из себя, переставая прожигать её взглядом. Нина Сергеевна села обратно за стол, и Настя отвела глаза, вновь пытаясь совладать с ситуацией. — Я проведу, — ответила она, задвинув сумку с вещами подальше. Они прошли в прихожую. Костя нарочито медленно накинул на себя бушлат, словно желая остаться в этом доме ещё на миг. Женщина стояла в метре от него, прислонившись к стене. Шли они не спеша, ступая по заледеневшей от инея дорожке. Над горизонтом уже появлялось ледяное солнце, освещая покрытую изморозью траву, что блестела в свете лучей. Изо рта выходил пар, нос снова мгновенно покраснел. Дойдя до калитки, Тихонов сунул руки в карманы и отвернулся, глядя куда-то в сторону улицы. Настя смотрела на его профиль, который казался мягче, чем обычно. — Насть, — начал он осторожно, — если понадобится какая-то помощь, ты звони, не стесняйся. Что бы там между нами ни было… твоего отца я уважал. Не хочу оставаться в стороне, когда такая беда. Он повернулся к ней и посмотрел в глаза — прямо, именно так, как смотрел все прошлые годы. И что-то внутри неё дрогнуло. Настя молчала, глядя на него, а затем ответила: — Хорошо. Он, кажется, выдохнул. Плечи чуть опустились, и он пару раз кивнул, будто запечатлевая в памяти её ответ. — Хорошо, — повторил за ней. Потом натянул фуражку и сделал шаг назад: — Ладно… мне уже пора. Через миг добавил: — Насть… ты держись, — сказал он вместо привычного «соболезную», замявшись. Она опустила подбородок в знаке согласия, укуталась в куртку сильнее и вжалась в неё, глядя куда-то вниз. Тихонов постоял так ещё пару секунд, а затем медленно двинулся по улице вдоль домов. Она стояла у калитки, смотрела, как он идёт. Широкие плечи, знакомая походка. Он не оглядывался. Она тоже не окликнула. Но смотрела, пока он не скрылся за поворотом.