Прощание

В доме было тихо. Лишь редкое тиканье старинных часов звучало громко в доме со скрипящими половицами, где каждый шаг отзывался глухим эхом. Время здесь будто застыло, не решаясь идти дальше без того, кто раньше наполнял стены своим голосом и теплом. После ухода Кости и тётки Гали Нина Сергеевна осталась на кухне. Сидела у окна, глядя перед собой невидящим взглядом, теребя пальцами вязаный свитер. Настя не спрашивала. Понимала. Сама она прохаживалась по комнатам, будто впервые изучая отчий дом. Фотографии — старые, чёрно-белые, с выцветшими краями — стояли в рамках. На них были изображены Настя и её сестра с родителями, и если раньше эти снимки вызывали ностальгию и тёплые воспоминания, то сейчас ощущались словно соль на рану. Пройдя по лестнице наверх, женщина направилась в когда-то их общую с Машей комнату.  Она помнила, как старшая сестра вечно жаловалась, что хочет жить отдельно от младшей, ссылаясь на то, что уже достаточно взрослая, а «эта малявка только мешает, пап!». «Малявка» в свою очередь дразнилась и показывала язык, чем вызывала незамедлительный гнев Маши. Это выливалось в очередную ссору, и тогда отец ставил обеих в угол, заставляя стоять там до тех пор, пока они не помирятся. В те моменты, Настя была зла на весь мир и мечтала повзрослеть. Сейчас же была готова отдать всё, лишь бы снова на миг вернуться в то время.  В комнате было пусто. Нет, мебель стояла прежняя — тумбочка, зеркало, небольшой диван, на котором едва помещались сёстры. Но по-настоящему пустой она стала тогда, когда младшая окончательно её покинула, оставив лишь шлейф детского смеха и топота ног. Тогда, почему-то, Настя не замечала печали в глазах родителей, уезжая из родного дома. Наверное, не хотела осознавать, что больше не ребёнок — даже в свои девятнадцать, когда только-только закончила педагогическое училище и начала работать в местной школе за копейки. Она помнила и то, как в те времена Тихонова назначили на должность участкового Это случилось почти перед их свадьбой — и тогдашняя девушка была вне себя от счастья. Отец качал головой, выслушивая, какой Костя молодец и как многого добился в свои годы. Сам парень лишь смущённо кивал, когда на застолье Пётр Алексеевич его подколол: «Скоро и генералом, небось, станешь. А то наша Настька так тебя расхвалила, что аж страшно.». На её губах появилась невольная улыбка. Она словила себя на этом случайно, мельком взглянув в зеркало перед комодом. И застыла. Кончики губ дрогнули, сами губы задрожали.  Глаза вновь наполнились слезами. Настя прислонилась к пыльной поверхности, поставила на неё локти и склонилась. Волосы закрыли лицо, а с губ вырывались тихие всхлипы. Пришло внезапное, жестокое осознание — этого больше не будет. Не будет ни отца, ворчащего на мать и смотрящего на Костю с подозрением, ни самого Кости, что держался стойко, подмигивая ей через стол. Они оба ушли из её жизни: первый — навсегда, второго — она отпустила сама. И от этого легче не становилось. Тогда Настя уходила с мыслю, что справится. Что сможет жить одна, что делает правильно, ведь брак дал трещину ещё давно, прорастая в то, что душило их последующие годы. После того дня, как она потеряла ребёнка всё пошло не так. Они оба замолчали. Она ждала, что он заговорит первым, он — что нужные слова скажет она. Женщина выпрямилась, сглотнула и села на табурет возле комода. Подперла голову рукой, склонившись вбок, и прикрыла глаза. Услышала тихие шаги за дверью, затем — скрип петель. Мать стояла на пороге, глядя на дочь красными глазами. Её голос был тихим, чуть хрипящим: — Маша приехала. *** Ветер завывал нещадно. Ботинки всё больше проваливались в мокрую глину на кладбище, но Настя не замечала — смотрела лишь на лицо отца — неживое, восковое, что через миг исчезнет под холодным деревом навсегда. Гроб захлопнулся, опустился в землю. Послышалось чье-то рыдание. Судя по всему, Машино — та стояла в двух метрах от сестры, поддерживаемая под локоть какой-то женщиной. Настя стояла одна. Наблюдала не моргая, как мать бросает горсть земли, как едва ступает по лужам, как кто-то помогает ей отойти. Стояла и слышала лишь тонкий гул в висках, не ощущая больше ничего.  Она была в самом настоящем смысле папиной дочкой. Всю жизнь ей это говорили — и если сестра была наоборот, маминой, то сама Настя никогда не была с ней близка. От этого было ещё больнее. Смотреть, как хоронят человека, который любил тебя больше всего на свете. Который оставался на твоей стороне, какое решение ты бы не сделала, даже если бы весь мир отвернулся.  Весь процесс похорон, начиная от отпевания в церкви, был словно сон. Словно ужасный, страшный сон, где ты не можешь проснуться, как бы не желал. С утра она надела чёрное платье, затянула волосы в тугой узел и закрыла все зеркала в доме — смотреть на себя всё равно не хотелось. Лицо осунулось, веки опухли, а глаза, казалось, не переставали краснеть уже третий день.  Бросала она землю на гроб почти не глядя перед собой. Это произошло механически, будто кто-то сделал это вместо неё. Отойдя от ямы, почувствовала, как кружится в голове. Моргнула, раз, другой, переступила с ноги на ногу и сглотнула, когда перед глазами выступили яркие вспышки, а все звуки разом почти исчезли. — Тихо, — послышался чей-то голос. Его голос. Костя стоял прямо перед ней, каким-то образом выведя из толпы и держал её за плечи. Настя нахмурилась, сфокусировала на нём взгляд.  Он был одет не в милицейскую форму, а в чёрное пальто, под которым угадывался свитер. Его волосы чуть намокли от почти невидимых капель дождя, струящихся с неба, а выглядел он крайне обеспокоенным. Мужчина тряхнул её: — Ты в порядке?  Она провела рукой по лицу, приходя в себя. Ветер забирался под одежду, от чего Настя задрожала, шмыгнула носом и кивнула. Бросила взгляд туда, откуда Тихонов вывел её секунду назад. Мать, кажется, не видела, куда та пропала, прикрыв глаза платком. Сестра как раз бросала землю в яму, не глядя в их сторону. — Да, — выдавила она, словно слыша свой голос со стороны.  Костя внимательно смотрел на неё, продолжая держать за плечи, будто та упадёт при любой возможности. Будто снова имел на это право.  — Хочешь воды?  Она покачала головой, поправила чёрный платок на голове, с которого выбивались пряди волос и вновь коснулась ледяных щёк.  — Настя? — голос Маши вырвал её из этого состояния, заставляя обернуться. Старшая сестра шла одна, переводя взгляд с Насти на мужчину, — Всё нормально? Она подошла к ним и Костя нехотя опустил руки. Отвёл взгляд куда-то поверх их голов.  — Пошли, — сестра взяла её под локоть, поправляя пальто. Настя посмотрела на Тихонова, что положив руки в карманы, нахмуренно наблюдал за ними и через миг подал голос: — Давайте я вас подвезу, — они обе обернулись, —  Я на «УАЗе» приехал. Нечего вам по болоту ходить… — замолчал, но вскоре продолжил, будто оправдываясь: — Вы не подумайте чего… просто помочь хочу. Маша молчала, прикусила губу и посмотрела на Настю, будто ожидая её решения. Та, в свою очередь, рассеянно кивнула, позабыв о гордости и сказала: — Хорошо. Маш, — она махнула головой на толпу, — Иди, приведи маму.  Женщина моргнула, затем кивнула и отпустила её. Быстро зашагала обратно, почти перепрыгивая через лужи, вновь оставляя их вдвоем. Ветер трепал её платок, он смотрел куда-то в сторону. Никто не набрался смелости что-то сказать. Да и не надо было. Через миг, Настя двинулась к машине, стоящей неподалёку кладбища. Он пошёл следом.  *** В УАЗике было тихо, если не считать скрипа дворников, скользящих по лобовому стеклу и мелких капель дождя, тарабанящих по капоту. Нина Сергеевна с Машей сидели сзади, переплетя руки и откинувшись на сиденье. Настя была спереди, прислонившись виском к стеклу, чувствуя, как слипаются веки. Усталость накатила валуном, и больше всего на свете ей хотелось провалиться в сон, где не будет того кошмара, что поджидал в реальности. Но впереди ждали поминки. И не присутствовать на них она не имела права. Костя вёл машину аккуратно, объезжая все ямы, плавно выруливая в повороты. Искоса поглядывал за ней. Его сердце сжималось при виде её такой — истощённой, с мешками под глазами, потухшим блеском в глазах и пониманием, что он бессилен. Что он никак не поможет ей, что не сделает легче, как бы не пытался. И даже не знал, может ли пытаться.  Она чувствовала, что он смотрит. Ощущала этот тяжелый, прожигающий насквозь взгляд, даже если он смотрел коротко и незаметно. И от этого становилось то ли легче, то ли хуже. Она не разобрала. Когда УАЗ качнуло в последний раз, она открыла глаза. Показался их дом и калитка. Нужно было выходить. Маша с матерью засуетились, сестра вышла и помогла ей выбраться. Настя потерла переносицу, потянулась к ручке, но Костя подал голос: — Я могу присутствовать?  Женщина посмотрела на него и замерла. Он спрашивал о такой очевидной вещи, будто она могла его прогнать. Будто она настолько бессердечная, что не позволила бы ему появится на поминках.  — Конечно, — ответила она, пожав плечами. Он кивнул, отвёл взгляд и вышел. Она последовала за ним.  Мужчина обошёл машину, помог ей подняться и захлопнул дверцу. Они вместе прошли во двор, и она готовилась вновь окунуться в эту не прекращаемую боль.  *** Звук воды на кухне чуть приглушал нескончаемый поток мыслей. На часах было около шести часов вечера — гости разошлись, и она могла ненадолго выдохнуть. Настя стояла посреди комнаты, моя посуду после поминок. Всё прошло тихо и на удивление спокойно — собрались соседи и знакомые, старые друзья отца и родственники. Всё это время сёстры бегали, как угорелые, то наливая им, то подкалывая еду, но в этой суете женщина смогла хоть ненадолго, но отвлечься.  Сейчас же мать ушла наверх, сославшись на усталость и больные колени. Маша провела её, затем вернулась и стала наводить порядок в гостиной, где требовалось не меньше рук. Костя не ушёл. Точнее, Настя услышала, как он вышел пару минут назад покурить, но когда входные двери вновь отворились без стука, она поняла, что он всё ещё здесь. Что не оставил их не смотря ни на что.  Или её. Он прошёл на кухню и остановился в дверях, глядя на её напряженную спину. Двинулся вглубь помещения, молча взял какое-то полотенце и стал вытирать мокрую посуду, что лежала возле раковины. Настя вздрогнула, повернулась к нему. Он делал это так буднично и нормально, что она не знала, что сказать. Будто не было ничего такого в том, что её бывший муж как ни в чём не бывало стоит посреди кухни в её доме и помогает убираться. Она не имела сил отнекиваться. Просто обернулась назад и стала молча продолжать домывать тарелки. Они работали слаженно, ничего друг другу не говоря, и, почему-то, эта тишина не казалась такой густой, как в тот раз на свадьбе. Она явно пережила слишком большой поток эмоций за последнее время, чтобы реагировать так же остро и думать, как выглядит со стороны. В какой-то момент, в руки попалась та самая кружка с трещинкой, которую Настя привезла собой. Она выскользнула с пальцев, звонко ударилась о раковину, но не разбилась. Женщина смотрела на эту кружку пару мгновений, затем прикусила губу и приложила тыльную часть ладони к лицу, отворачиваясь. Костя застыл. Он не сразу это увидел, но когда взгляд упал на Настю, склонившуюся над раковиной с тихо и ритмично подрагивающими плечами, будто от стыда, — он обомлел. Полотенце упало куда-то на столешницу, рука потянулась к крану, выключая воду. Мужчина сделал то, на что не решался целый день. Просто притянул её к себе, не спрашивая.  Он прижал хрупкие плечи к своей груди, одной рукой соскользнув к затылку, ощущая, как намокает его свитер. Сначала она не двигалась, словно осознавая то, что происходит. Потом робко обняла в ответ.  Настя всхлипнула — один раз, второй. Сжала ткань его одежды, утыкаясь лицом в область плеча. Он аккуратно, успокаивающе гладил её спину, чувствуя, как к горлу подкрадывается комок.  Впервые за день она просто отпустила ситуацию. Отпустила контроль, давая себе передышку. Потому что отец не хотел, чтобы она страдала. Не хотел, чтобы как всегда оставалась одной в своем горе, варясь в нём днем и ночью.  Костя невольно уткнулся в её макушку носом, наслаждаясь этим коротким мигом, когда можно было быть рядом. Когда можно было быть полезным не только так — как любой другой знакомый, а как тот, кому Настя доверила свои слёзы. Не сестре, не матери — а ему. Человеку, прошедшему с ней огонь и воду, мужчине, когда-то отдавшему ей своё сердце, не в силах забрать его обратно.  Через пару минут, она чуть отстранилась, сразу же вытирая щеки рукавом платья. Костя не отходил, словно проверяя, насколько близко имеет право находится в этот момент. Он был готов отступить в любой момент, если бы она сказала. Но она не говорила.  — Он тебя уважал, знаешь? — хмыкнула, прикрыла глаза и провела тканью по лицу. Костя приоткрыл рот, свёл брови на переносице и смотрел на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание.  — Знаю, — ответил он через миг. Чуть улыбнулся, затем почти невесомо провёл большим пальцем по её коже.  Настя застыла, отвела взгляд. Костя вдруг спохватился, одёрнул руку и поджал губы.  Она сделала шаг назад, прислонилась спиной к столу. Послышались шаги. Маша выглянула на кухню, неся в руках метлу и совок. Увидев Костю, с удивлением расширила глаза, но позже лишь понимающе отвернулась, не сказав ни слова. Он тяжело выдохнул и произнёс: — Ладно… если не нужна никакая помощь, тогда я пойду. Вы… держитесь. И звоните если что. Нина Сергеевна тоже пусть не стеснятся.  Он взял со стула пальто, бросил последний раз взгляд на Настю и выскользнул из кухни, не оборачиваясь. Она смотрела на дверь, которая закрылась за ним. Стояла так несколько секунд, потом повернулась к раковине, взяла в руки ту самую кружку. Сжала, снова открыла воду и начала мыть, стараясь не думать, что будет дальше.