Будет

— А вот здесь, смотри, — Маша показала на фотографию, где были изображены две девчонки. Та, что пониже, улыбалась во все тридцать два, стоя в сарафане с цветочками и глупыми хвостиками. Девочка повыше глядела в камеру с невероятно серьезным выражением лица, всем видом показывая взрослость в свои полные десять лет.  Настя внимательно оглядела снимок, мягко улыбнулась и покачала головой, вновь переводя взгляд на коробку, находящуюся между её колен.  — Ты тогда недовольная была, потому что получила от мамы. А она нас потом ещё заставила встать в шеренгу, как солдат, чтобы сфотографировать, — хмыкнула, перебирая в руках какое-то письмо, ещё со старых времён.   Письмо выглядело выцветшим, чем-то заляпанным, но целым. Увидев его, Маша с любопытством перекочевала с одного конца ковра на другой, заглядывая поверх плеча сестры. Женщины приоткрыли рты, синхронно нахмурившись.  — Это что? — спросила старшая, поднимая бровь. Её короткие волосы защекотали Настю, и та вздрогнула, недовольно покосившись на неё.  — Мне откуда знать? — Открой, — понизила голос Маша, покосившись на дверь кухни, где сидела Нина Сергеевна, словно боясь, что та заметит их за этим действием.  Настя колебалась ровно три секунды, после чего аккуратно распластала хрупкую бумагу в руках, стараясь не порвать. Вчитываясь в первые строки, они обе затаили дыхание: «Здравствуй, Петенька. Ты не представляешь, как я ждала, когда закончится день, чтобы сесть за стол и написать тебе письмо. Всё думаю о твоём обещании. Отсчитываю каждый день до твоего возвращения, хоть и знаю, что ответа скоро не дождусь. Девчонки смеются, мол, забудешь меня. А я знаю, что не забудешь. И жду…» — Что там такое? Маша подскочила, Настя чуть не уронила лист. Мать стояла в дверях, глядя на них с интересом. Пошаркала в гостиную и села на диван, грузно опустившись на скрипучие пружины. — Мам… — начала младшая, — Это ты писала? — она поднялась с пола, протянула старушке письмо.  Та нахмурилась, сузила глаза, чтобы прочитать, и замерла. Сёстры переглянулись, и, ожидая ответ, Настя вновь села на ковёр.  — Да, — ответила Нина Сергеевна, откладывая его в сторону, — Когда отец в армии служил. Я тогда думала, они где-то затерялись. А нет — хранил, оказывается.  Она тяжело выдохнула, грустно улыбнулась и отвела взгляд куда-то в сторону. Дочки напряглись, ощущая давящую тишину, что возникла в комнате.  Настя смотрела на мать — на её морщины, седые волосы, на усталые руки. И пыталась представить в ней ту девушку, что писала это письмо. Ждущую, влюблённую, которая верила. Получалось это с трудом.  Она вновь заглянула в старенькую коробку с вещами отца, пальцами перебирая разные вещи. Вынула оттуда очередную помятую бумажку, на которой кривыми детскими буквами было написано «Папе от Настеньки», а снизу нарисован домик с высоким дымоходом, возле которого стоял человечек — судя по всему, сам Пётр Алексеевич. На обратной стороне бумаги размашистым почерком оказалась приписка: «1966 год, Насте 6 лет».  Она смотрела на этот рисунок, не моргая, словно вмиг перенесясь в тот день. Женщина, само собой, смутно его помнила, но представила, как отец даже спустя тридцать два года хранил такую мелочь, как обыкновенный детский рисунок. Мелочь, которую шестилетняя девочка старательно выводила карандашами, надеясь на похвалу от папы. Она сложила бумагу вчетверо, положила в карман накидки. Маша проследила взглядом, но не спросила.  Затем встала, хрустнула коленями и рассеянно сказала: — Я в магазин пойду, — почесала глаза, откинула длинную чёлку назад, — Вам что-нибудь надо?  Увидев отрицательный ответ от матери, что глядела в окно с задумчивым видом, и сестры, что продолжала перебирать содержимое коробок, кивнула и, стараясь не наступать на разбросанные вещи, зашагала в прихожую. Магазин был лишь предлогом для того, чтобы просто освежиться от всех воспоминаний и тяжести в груди, что снова норовила вызвать слёзы. Настя накинула на себя домашнюю куртку, валенки, чёрный платок на голову и вышла во двор, кутаясь в одежду сильнее, ощущая, как скорый декабрь пробирается под кожу. Морозы, нынче, ударили похлеще былого — конец ноября предвещал суровую зиму.  Она шла по замерзшей дороге, не глядя по сторонам. Изредка здоровалась с проходящими соседями, что косились на неё с сочувствием или любопытством, мол, городская. За три года она давным-давно привыкла к этому глупому прозвищу, ведь интересующиеся бабки с посёлка, само собой, хотели знать, как это так, что Настька Бондарёва сумела прорваться в город, да ещё и без мужика. Причина, конечно, была простой — давняя подруга, которая, услышав про развод и то, что женщина ищет хоть какой-то свой уголок, предложила ей однушку неподалеку. Настя, которая вовсе не собиралась возвращаться в родной дом к родителям сразу же согласилась. Не видеться с Костей, который буквально являлся участковым посёлка, было бы нереально, а оттого до невозможности неловко.  Она потянула на себя тяжёлую дверь на пружинах, что захлопнулась за ней с громким хлопком. Магазин продуктов ударил в нос запахом сырости, чего-то молочного, и, на удивление, свежего хлеба. Настя огляделась, выискивая продавщицу, что склонилась за прилавком, что-то перекладывая.  Прошла вглубь помещения и начала выдумывать причину, зачем вообще сюда пришла. Глазами наткнулась на печенье «Юбилейное». Взяла в руки, покрутила. Вспомнила, что мать любит такое к чаю, поставила на прилавок. Продавщица — тётя Лида, с розовыми щеками и синим фартуком, выпрямилась, пыхтя. Увидев её, на секунду замерла, а затем сказала: — Здрасьте, Насть, — сверкнула глазами, оценивающе проходясь по её внешнему виду, но так, чтобы та не заметила. Или чтобы сделала вид, что не заметила. Женщина кивнула, ответила: — Здравствуйте. — Это всё? — тётя Лида кивнула на пачку печенья. Она нахмурилась, прошлась взглядом по магазину. Кивнула куда-то за прилавок: — Спички ещё. Продавщица повернулась, поставила перед ней упаковку спичек. Послышался громкий звук двери за спиной. Она машинально обернулась. — Семь рублей, — сказала тётя Лида, переводя взгляд на вошедшего, — О, здрасьте, товарищ лейтенант.  Костя вошёл в магазин, снял фуражку и нахмуренно поправил пробор волос. Поднял голову — встретился со взглядом Насти. На миг потупился, но сразу же взял себя в руки, не давая повода для сплетен. — Здрасьте, — буркнул, косясь на продукты. Он уже и забыл, для чего вошёл, когда увидел эту женщину в чёрном платке и глазами, что смотрели насквозь.  Тётя Лида с интересом переводила взгляд с Тихонова на Настю. Бондарёва, тем временем, уже достала из кошелька деньги, протягивая: — Вот, держите.  Тихонов встал прямо позади неё, положив руки в карманы бушлата. Она повернулась, пряча глаза куда-то в пакет, будто там было что-то интересное, и не спеша зашагала к выходу. Чего греха таить — ей было действительно интересно, почему это участковый посреди белого дня расхаживает по посёлку. Поставила ставку на сигареты. — Чего вам? — тон голоса продавщицы сменился на более писклявый, а от того и более раздражающий.  — Две пачки «Примы» и тушенку. Настя сдержала ухмылку, подошла к двери и толкнула её, выходя на улицу. Покачала головой и зашагала обратно домой. Оказывается, умение предугадывать действия и потребности Кости она не растеряла. Она шла по дороге и, сама того не замечая, улыбнулась. Не потому, что было смешно. А потому, что он — это он. И она всё ещё знает, какой он. — Насть, — обернулась. Тихонов шёл с пакетом в руке, обратно натянув фуражку. В миг догнал её, заставляя возобновить шаг, — Ты как?  Она отвернулась, механически поправляя платок, пытаясь чем-то занять руки.  — Нормально. Мужчина промолчал, глядя своим тяжёлым взглядом. Продолжал идти в метре от неё, не спрашивая разрешения. Будто знал её ответ наперёд. Спустя молчаливую минуту, он спросил: — Ты надолго? — продолжил, поясняя: — В смысле, в посёлке.  — Не знаю, — ответила она, — На пару дней точно. Нужно помочь разобрать вещи, да ещё и поминание через пару дней, — её голос был монотонный, ровный, — На работе взяла отгул. Так что, все в порядке.  Настя вдруг осеклась и замолчала. На кой хрен ему знать, что у тебя там с работой? Держала бы язык за зубами. Она снова прикоснулась к платку, будто пытаясь прикрыться от этого настойчивого взгляда, даже если Тихонов и глядел лишь краем глаза. Он кивнул, будто принимая сказанное к сведению, и посмотрел вперед. Настя выдохнула.  Они дошли до её калитки, она притормозила. Костя тоже. — Ну, я пойду, — сказала, не глядя на него.  — Ладно, — ответил мужчина, — Если что… ты знаешь. Она кивнула, толкнула деревянный забор и проскользнула во двор. Шла, чувствуя, как он смотрит. Ждёт, пока она войдёт.  Он стоял и смотрел, как женщина идет к крыльцу, как открывает тяжёлую дверь, как скрывается в доме. Только тогда развернулся и зашагал обратно в отделение.  *** Дома она нашла мать там же, где и оставляла. Только Маша шумела на кухне, звеня посудой и чашками, что сразу же донеслось до слуха Насти. Она чуть запыхалась от холода, ощущая, как дрожь проходит по телу, и как сильно хочется согреться чем-то горячим.  — О, — сестра обернулась из-за плеча, ставя чайник, — Вернулась. Что купила?  — Во, — она поставила упаковку спичек и печенье на стол, садясь возле окна. На нём вырисовывались причудливые узоры, мельком припоминающие каких-то зверьков.  Маша хмыкнула, но ничего не сказала. Лишь спросила: — Чай будешь?  Настя посмотрела на неё, кивнула и укуталась в вязанную накидку сильнее, будто она могла спасти от холода внутри. Перед глазами вновь выступил образ Кости. Случайно, но чётко. Последнее время он мелькал всё чаще, и она списывала всё это на стресс или недосып, ведь мужчина был одним из немногих людей, кто действительно беспокоился о её самочувствии.  Он всегда был таким — молчаливым, но ответственным, что без раздумий можно было положиться. И именно из-за этой своей справедливости, ему никак не выдавали звание повыше.  Говорили, мол, «Тихонов — мужик грамотный, дело своё знает. Но себе же в ущерб. Взятки не берёт, не договаривается. Куда его повышать?», и если Настю такой расклад невероятно злил, Костя лишь махал головой со словами: «Я здесь нужен. Там без меня справятся, а здесь — нет.». Она неосознанно поджала губы и прислонилась виском к стеклу. Прикрыла глаза, слушая, как закипает чайник. Маша разлила воду по чашкам, молча поставила на стол перед ней. Пару секунд смотрела на сестру, но та лишь бросила тихое «спасибо», не открывая глаз. Она вышла из кухни, оставляя её наедине. Июль, 1981 год.  — Насть… Она натянула одеяло повыше, сквозь сон слыша этот навязчивый шёпот.  — Просыпайся,— Костя скинул тёплую ткань с девушки, что вызвало незамедлительную, негативную реакцию с её стороны. Она нахмурилась, стукнула его в плечо и повернулась, утыкаясь носом в горячую кожу. — Отстань, — промычала, поджимая колени к груди.  — Ты так весь день проспишь. Смотри, какой рассвет, — Мужчина усмехнулся, погладил её по спине и убрал волосы с лица, глядя на эти брови, сведенные на переносице и чуть поджатые губы.  Рассвет действительно был красив — небо переливалось золотистыми цветами, а облака были словно острые перья, отражающие розовый оттенок. Солнце только-только показалось из-за леса, освещая маленькую комнату своими лучами.  Настя всё же открыла глаза, метнув взгляд к окну. На миг зажмурилась, вслушиваясь к редкому пению птиц. Затем мягко улыбнулась и прошептала: — Красиво…   — Да, красиво, — он глядел на неё, заразившись этой глупой улыбкой. Сел на кровати, взял её за руку, — Пошли. — Куда? — она потянулась. — На улицу, — мягко дёрнул её, вынуждая подняться с кровати. Девушка пискнула и села следом за ним, сонно потирая глаза.  — Ты совсем уже? — буркнула она, пытаясь хоть как-то пригладить торчащие волосы.  Тихонов цокнул языком, встал и натянул штаны. Сложил руки на груди, наблюдая, как она ищет халат, тапочки, как пытается сдержать улыбку, что означало бы конец её утренней ворчливости.  — Чего стоим? — встала перед ним и ухмыльнулась, копируя его же позу.  Костя покачал головой, притянул её к себе и прошептал в губы: — Ты меня отвлекаешь, — коротко чмокнул и скользнул руками ниже, прижимая к себе. Настя обвила его шею руками и пробормотала: — Такими темпами, мы точно весь рассвет пропустим. Идём, романтик, — она поцеловала его — на этот раз глубже и дольше, после чего повела за собой к двери. В доме было холодно — за ночь печь выгорела, оставляя лишь остатки тепла. Отец Кости, наверняка, ещё спал — на часах было четыре утра. Хоть они уже и не были детьми, девушка всегда чувствовала себя так, словно была под надзором взрослого. Владимир Иванович, конечно, не лез в их отношения — как никак, сыну было уже двадцать пять, но внутри Настя чувствовала, как сильно ей хочется личного пространства. Отдалиться ото всех, просто создать свою семью и не переживать о том, что подумает о ней свёкор.  В прихожей Тихонов накинул на себя какую-то кофту и они вышли на крыльцо. В лицо ударил теплый луч, заставляя прищурится. Мужчина сел на ступеньки, подзывая за собой. Настя присела возле него, чуть задрожала от прохладного утра. — Замёрзла? — спросил он, накрывая её своей рукой. Она прижалась сильнее, кладя голову ему на плечо.  — Немного. — Ничего. Сейчас согреешься, — он хмыкнул и прикоснулся губами к её виску.  Девушка прикрыла глаза, улыбнулась. Холодные половицы ступенек чуть леденили кожу, что ярко контрастировало с солнцем, которое с каждой минутой поднималось все выше. Они сидели в тишине, слушая, как кукарекает соседский петух, как вдалеке гавкает чья-то собака. Воздух был почти невесомым — пробирался в лёгкие, наполняя их чем-то живым, обещающим.  — Кость, — тихо произнесла Настя, — знаешь, чего я хочу?  Он перевёл на неё вопрошающий взгляд. — Чтобы так было всегда, — продолжила она. Затем помолчала, будто собираясь с мыслями. Слова всегда давались ей с трудом. Как и Косте, — Чтобы в старости мы сидели вот так — на крыльце. А по двору бегали наши дети и внуки.  Он молчал, глядя в её глаза с полуопущенных век, ощущая такую убийственную нежность, что весь воздух разом пропал. Спустя минуту ответил: — Будет. Обязательно будет. Настя улыбнулась, прижалась сильнее. Костя поцеловал её в макушку, погладил по плечу. — Насть, — позвал он. Но голос был не его. Чужой, далёкий. Женщина открыла глаза. За окном темнело — в отражении она увидела себя же, в разводах инея. На столе стояла кружка с почти остывшим чаем. Маша уже ушла, мать, наверное, спала.  Настя провела рукой по лицу, отгоняя остатки дремоты. Потянулась на стуле, чувствуя, как сильно во рту пересохло. Воспоминание было таким живым, что она почти физически чувствовала руку Тихонова на своих плечах, от чего поёжилась и тяжело выдохнула.  — Будет, — пошептала в пустоту и грустно хмыкнула, — Обязательно будет.