Часть 35. Ночь перед ритуалом

На монастырь опустилась ночь. Тео дождался, пока последние шаги стихнут, а последний факел догорит до половины и начнёт чадить. Только тогда он отворил дверь кельи. Зажигать свечу юноша не стал — темнота теперь была его союзницей, и за последние недели он научился ценить её не меньше, чем свет. Он двигался бесшумно, прижимаясь плечом к стене и переступая через скрипучие половицы, которые изучил ещё в детстве, когда прятался от гнева наставников. Кардинал при всей своей проницательности не учёл одного: Тео знал этот монастырь не как послушник, а как человек, который годами скрывался в его тенях. Он миновал галерею, где днём толпились паломники, спустился по узкой лестнице для служек и вышел через хозяйственный двор. Петли калитки скрипнули, но ветер заглушил этот звук. Оказавшись за воротами, Тео невольно ускорил шаг. Он непрерывно думал о кардинале. О том, как тот сидел в кресле, поигрывая большим пальцем, и говорил о контракте так, будто речь шла о чём-то повседневном. О том, как он упомянул Вивьен — не вскользь, не случайно, а именно в тот момент, когда нужно было нанести удар. Кардинал знал о ней достаточно, чтобы представлять угрозу, и Тео до сих пор не понимал, почему тот не отдал приказ схватить её. Может быть, ждал. Может быть, она была нужна ему как рычаг давления. А может быть, он просто не считал её важной. Пешкой, которую можно убрать в любой момент. Тео свернул в узкий переулок, где воздух стал густым, пахнущим прелой листвой. И здесь, у самой стены, в трещине между двумя покосившимися камнями, он заметил странное свечение. В расщелине, куда не попадал свет фонарей, рос цветок. Лепестки его мягко светились, будто вобрали в себя весь свет, которого не хватало этой беззвёздной ночи. Он казался неуместным здесь, среди камней и грязи, слишком хрупким и живым. Юноша протянул руку и осторожно сорвал стебель. Лепестки чуть дрогнули, но свечение не погасло. Дом Маркела вынырнул из темноты внезапно. После короткого стука за дверью послышались быстрые шаги. — Я подумала, что ты снова не смог уйти, — сказала Вивьен, открыв дверь и облегчённо вздохнув. В руке она держала тряпицу, которой, видимо, только что вытирала пыль со стола, и теперь рассеянно комкала её пальцами. — Прости, разговор был долгим, — Тео ступил за порог и шагнул ей навстречу. Колдунья крепко обняла его. Он обнял её в ответ, чувствуя, как её тепло проникает под кожу, прогоняя холод переулков. — Я принёс тебе кое-что, — сказал юноша, отстраняясь. — М? Тео достал из-за пазухи цветок. Лепестки всё ещё светились мягким, серебристым светом, и в полумраке комнаты он казался каким-то волшебным. Вивьен взяла его, рассмотрела поближе, и её брови поползли вверх. — Это лунница, — констатировала она. В голосе её прорезалось удивление. — Где ты её взял? — У дороги. В трещине между камнями. Она ярко светилась, сложно было не заметить. — Ещё бы, — Вивьен восхищенно покрутила цветок в руках. — Лунница цветёт раз в несколько лет и только в полной темноте. Её называют «ночной свечой». Знахари используют её для приворотных зелий. Говорят, если подарить такой цветок человеку, он будет думать о тебе всю ночь, — она подняла на него глаза и улыбнулась. — Ты что, пытаешься меня приворожить? Тео не нашёлся с ответом и это, кажется, было именно той реакцией, которую ждала колдунья. Глядя на его растерянное лицо, она тихо рассмеялась. — Я шучу. Это обычный цветок. Просто светится. И ещё он, кажется, жутко ядовитый. Ну, если съесть. — Ядовитый? — Только если съесть, — повторила она. — А я не планирую его есть. — Я просто увидел его и подумал о тебе, — сказал Тео. — Захотелось принести что-то… кроме тревожных новостей. Вивьен снова подняла на него взгляд, и её улыбка стала мягче. Она взяла кружку, налила воды и аккуратно опустила туда стебель. Цветок засиял чуть ярче, озарив комнату мягким светом. — Спасибо, — сказала колдунья. — Это очень красивый цветок. Она подошла ближе и положила ладонь на его грудь — туда, где билось сердце. Тео накрыл её руку своей и на мгновение задержал, прежде чем отпустить. — Садись, — сказала она. — Я сделаю тебе чай. У Маркела где-то были травы, он говорил, что оставил мне целый пучок мяты. Девушка зажгла вторую свечу, поставила на стол и принялась возиться с кувшином и горсткой сушёной мяты, которую действительно нашла в корзинке Маркела. Тео сел за стол и некоторое время просто смотрел на неё — на то, как она двигается, как поправляет волосы, как хмурится, когда мята рассыпается по столу. В этом было что-то до боли обыденное, почти домашнее, и от контраста с тем, что должно было случиться завтра, становилось только тоскливее. — Рассказывай, — сказала она, ставя перед ним кружку, от которой поднимался травяной запах. — О каких тревожных новостях ты говорил? Тео обхватил кружку ладонями, чувствуя, как тепло просачивается сквозь глину, и начал рассказ. О том, как кардинал принял его в своих покоях, как он заговорил о контракте, о тьме, о ритуале. О том, как предложил помощь и дал пергамент с другими молитвами, которые якобы должны были лишить Патриарха силы. Вивьен сидела напротив неподвижно, и только пальцы её чуть заметно сжимались на глиняных стенках кружки. — И ты ему веришь? — спросила она, когда он замолчал. — Нет, — Тео покачал головой. — Он умён. И говорит так, что почти убеждает. Но я не могу верить человеку, который всё время молчал, а теперь вдруг решил пойти против церкви. Знаешь, что меня пугает больше всего? — Что? — Что он знает о тебе. Вивьен долго молчала, глядя в кружку. Потом сказала: — Я не боюсь его. — А я боюсь, — Тео поднял глаза. — За тебя. — Знаю, — она протянула руку и накрыла его ладонь своей. — Ты всегда за меня боишься. С тех пор, как мы встретились. Я уже сбилась со счёта, сколько раз ты пытался меня спрятать. Тео молчал, глядя на их переплетённые пальцы. Её рука была тёплой, под кожей бился ровный пульс. — Я не могу иначе, — сказал он наконец. — Это сильнее меня. — Я знаю, — колдунья чуть сжала его пальцы. — Просто помни, что я тоже умею принимать решения. И моё решение — быть здесь. С тобой. В полумраке комнаты, где дрожали на стенах тени от двух свечей, а в кружке тихо светился сорванный у дороги цветок, Вивьен казалась сотканной из этого же света — хрупкой, почти прозрачной, и в то же время единственной, кто удерживал эту ночь от того, чтобы рассыпаться в прах. — Хорошо, — сказал он. — Я перестану. По крайней мере, попробую. — Попробуй, — колдунья улыбнулась. — А теперь... расскажи мне подробнее про ритуал. Что вы с Корнелием решили? Когда? Где? Что мне нужно будет делать? Я хочу знать всё и... быть частью этого. Я не собираюсь стоять в стороне и ждать, пока вы там будете читать молитвы. Тео кивнул. Он знал, что она это скажет. Знал с того самого момента, как она согласилась отдать кровь, не колеблясь ни секунды. И теперь, глядя на неё, на её упрямый подбородок, на сосредоточенный взгляд, на пальцы, сжимающие кружку, он чувствовал не страх и не тревогу, а что-то совсем иное. Гордость, может быть. Или благодарность. Или то, чему он до сих пор не нашёл названия. Он рассказал ей обо всём. Про старую часовню за восточной стеной и про чашу, куда прольётся кровь Корнелия и его собственная. Рассказал о молитвах и о том, что должно произойти, когда он попробует её кровь на вкус. Про то, как мало времени у них будет на то, чтобы запечатать тьму внутри, пока она не приобретёт свою силу и не изменит ход событий. — И ты уверен, что это сработает? — Нет, — ответил Тео. — Я совсем не уверен. Но другого способа у нас нет. — Тогда пусть будет так, — колдунья поднялась, обошла стол и села рядом с ним. Плечом к плечу, так близко, что он почувствовал тепло её бедра сквозь ткань платья. Она взяла его руку и положила себе на колени, нежно перебирая его пальцы. — Тео, знаешь, сегодня, может быть, последний раз, когда мы можем побыть вместе. Юноша почувствовал, как её пальцы невесомо скользят по его ладони. — Я знаю, — сказал он. — Вивьен, я... В дверь постучали. Три громких хозяйских удара, за которыми последовал знакомый голос Маркела: — Открывайте, полуночники! Я тут весь продрог, пока до вас добрался! И руки оттянул, между прочим. Колдунья тихо рассмеялась, покачав головой, и поднялась, чтобы отпереть дверь. Тео остался сидеть, глядя ей вслед и чувствуя, как внутри медленно отпускает напряжение. Маркел, каким бы бесцеремонным он ни был, появился вовремя или, наоборот, совсем не вовремя, но в любом случае это было в его духе. Дверь распахнулась, и в комнату, впуская клубы холодного воздуха, ввалился торговец. В одной руке он держал объёмистую корзину, из которой торчало горлышко кувшина и край льняной тряпицы, в другой — небольшой свёрток, завёрнутый в грубую ткань. Его соломенная шляпа съехала набок, щёки раскраснелись от ветра, а глаза блестели весёлым блеском, словно Маркел предвкушал заслуженный отдых. — Ну и ночка, — сказал он, водружая корзину на стол. — Ветер такой, что чуть телегу не перевернуло на мосту. Я уж думал, не дойду. А вы тут сидите, как мыши в норе, в темноте. Хоть бы свечей побольше зажгли. А то мрачно, как в склепе. — У нас есть свечи, — сказала Вивьен, закрывая дверь. — Вот эти два огарка? — Маркел оглядел стол и всплеснул руками. — Да разве ж это свечи? Ну ничего, у меня тут кое-что есть, что поднимет вам настроение, — он запустил руку в корзину и начал выставлять на стол припасы: завёрнутого в тряпицу жареного кролика, ещё тёплого, краюху свежего хлеба с хрустящей корочкой, головку острого сыра, несколько печёных яблок, кувшин эля и три глиняные кружки. — Я тут решил, раз уж у вас... ну, вы понимаете, — он осёкся и махнул рукой, — то хотя бы не на голодный желудок дела делать. Не люблю, когда люди голодные. Особенно перед важными делами. Не смотри на меня так, Тео. Я просто принёс еду. И вот это. Он взял со стола свёрток и протянул его юноше. — То, что ты просил. Свечи, чаша, клинок... Всё чистое, я проверил. Чашу пришлось искать по всему городу, серебро нынче дорогое. Но я нашёл одного старика на окраине, он подешевле сделал. Тео взял свёрток, развернул и проверил содержимое. Всё и правда было на месте. — Спасибо, — сказал он. — Ты даже не представляешь, как это важно. — Представляю, — отмахнулся тот. — Я, может, и не знаю, что именно вы затеваете, но я не дурак и не слепой. Я хочу, чтобы вы оба знали: если понадобится помощь, вы только скажите. Лошади, телега, деньги, проводник до границы... Я помогу. Тео и Вивьен переглянулись. В комнате повисла тишина. — Спасибо, Маркел, — сказала Вивьен. — Я правда не знаю, как тебя отблагодарить. — Будьте здоровы. Мне этого хватит, — торговец плюхнулся на скамью и принялся разливать эль по кружкам. — А теперь давайте есть. А то кролик стынет. И не вздумайте отказываться, я его сам готовил. Ну, почти сам. Мне помогали. Тео поднёс кружку к губам, сделал глоток и поморщился. Эль был горьковатым, тёмным, с привкусом дыма, и он никак не мог понять, что находят в нём люди. Вивьен, заметив его выражение лица, усмехнулась. — Ты так кривишься, будто яду хлебнул, — сказала она. — Это же обычный эль. — Я помню, — ответил Тео, отставляя кружку. — В прошлый раз, когда я его пил, он был тёплым. Как суп. — Тёплый эль? — Маркел поперхнулся и закашлялся. — Ты что, его грел? Кто ж пьёт тёплый эль? — Я не грел. Просто пил медленно. — Медленно! — Маркел всплеснул руками. — Эль, парень, надо пить быстро. Пока он холодный. Это тебе не монастырская настойка, которую можно цедить до утра. Это напиток для живых. Вот, смотри. Он взял свою кружку и одним долгим глотком осушил её до дна, после чего с довольным выдохом поставил на стол. — Вот так. Пробуй. Юноша с сомнением посмотрел на свою кружку, потом на Вивьен. Она чуть заметно кивнула, подбадривая его взглядом. Он вздохнул, взял кружку и сделал большой глоток. — Ну? — спросил Маркел. — Всё равно странно, — сказал Тео. — Но уже лучше. — Вот! — Торговец хлопнул ладонью по столу. — Ещё пара таких вечеров, и ты станешь настоящим ценителем. Я из тебя сделаю человека, Тео. — Я не уверен, что это возможно, — ответил тот, и на его лице мелькнула улыбка. — Возможно всё, — заявил Маркел, наливая себе ещё. — Вот, например, Вивьен. Ты только посмотри на неё. Сидит тут с нами, пьёт эль, ест кролика, шутит. А ведь ещё пару месяцев назад она была скромной целительницей из глухой деревни. — Я и сейчас скромная целительница, — сказала Вивьен, отламывая кусок хлеба. — Просто с немного расширенным кругом обязанностей. — Скромная целительница, которая сбежала из-под стражи, угнала лошадь и приехала на чужой континент, — уточнил Маркел. — По-моему, это тянет на отдельную балладу. Может, мне стать бардом? Буду ездить по деревням и петь о твоих подвигах. — Попробуй только, — сказала Вивьен, и в её голосе прозвучала шутливая угроза. — Я тебе такого зелья подолью, что ты неделю будешь говорить стихами и не сможешь остановиться. — О, а это идея! — Маркел рассмеялся. — Представь, я прихожу на рынок, чтобы купить зерна, а вместо этого читаю продавцу сонеты. Он мне зерно, я ему стихом в ответ. — По-моему, ты слишком быстро пьёшь свой эль, — усмехнулся Тео. — Я? — Маркел театрально прижал руку к груди. — Я, между прочим, ещё и не начинал. Вот что бывает, когда проводишь вечер в приличной компании: расслабляешься, становишься сентиментальным, начинаешь шутить. А всё почему? Нравитесь вы мне. Оба. Даже ты, Тео. Хоть и плюёшься от моего эля. — Я не плююсь. Просто анализирую вкус. — Анализирует он, — Маркел фыркнул. — Вот Вивьен не анализирует — она просто пьёт. И посмотри, какая довольная. Вивьен, которая как раз в этот момент ела яблоко, подняла глаза и пробормотала: — Не впутывай меня в свои споры. — Поздно, — сказал Маркел. — Ты уже впутана. Ты с нами сидишь, значит, ты наша. Всё, обратного пути нет. Тео смотрел на то, как Маркел размахивает кружкой, расплёскивая эль, как Вивьен смеётся, прикрывая рот ладонью, как они препираются, словно старые друзья, и чувствовал, как внутри что-то медленно, неотвратимо теплеет. Это было странное чувство — не радость, не облегчение, а скорее тихое, горьковатое счастье, которое приходит, когда понимаешь, что вот этот момент, прямо сейчас, и есть то, ради чего стоит жить. Даже если завтра всё закончится. — Знаешь, Маркел, — сказал он вдруг, — тебе действительно стоило бы стать бардом. У тебя талант к преувеличениям. — Это не преувеличения, — возразил тот. — Это художественное видение. Я вижу мир не таким, какой он есть, а таким, каким он должен быть. — В твоём мире, наверное, и дождь идёт только по ночам, чтобы не мешать торговле, — добавила Вивьен. — Именно! — Маркел поднял кружку. — Ты меня понимаешь. За это и выпьем. Они выпили. Тео снова сделал глоток. На этот раз эль показался ему чуть менее горьким, или, может быть, он просто начал привыкать. Он отломил ещё хлеба, взял кусок сыра и почувствовал, как в животе разливается тепло. Не от еды даже, а от этого странного, почти забытого ощущения, что он не один. Что рядом с ним люди, которым он небезразличен. Что этот вечер, эта комната, этот смех — всё это настоящее. Не сон. Не морок. Не очередная ловушка, расставленная кардиналом или тьмой. — Жаль, что такие вечера бывают редко, — сказала Вивьен, будто прочитав его мысли. — Будут чаще, — ответил Маркел. — Вот увидите. Когда всё это закончится, чем бы оно ни было, мы снова соберёмся. И я принесу ещё кролика. И ещё эля. И мы будем сидеть до утра и спорить о том, кто из нас самый болтливый. — По-моему, ответ очевиден, — сказала Вивьен. Маркел звонко рассмеялся в ответ. Они посидели ещё немного, но разговор постепенно сошёл на нет. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что всё важное уже было сказано, а кувшин с элем опустел. Маркел допил его остатки, поднялся и потянулся так, что хрустнули суставы. — Ну, мне пора, — сказал он, нахлобучивая шляпу. — Засиделся я у вас. Хороший был вечер. Давно так не сидел. Вы, это… — он замялся на пороге, подбирая слова, но потом только махнул рукой. — Берегите друг друга. И не глупите, молодежь. Торговец вышел, закрыл за собой дверь и оставил Тео с Вивьен вдвоём. В комнате повисла тишина. Свечи оплыли, одна уже догорела и погасла, вторая ещё держалась. Тео почувствовал лёгкое помутнение. Эль, к которому он так и не привык, теперь тёплой волной разливался по телу, притупляя тревогу и делая движения чуть более медленными, чуть менее точными. Он не был сильно пьян, но та грань, за которой мысли теряют остроту, уже была близка. Вивьен, кажется, чувствовала то же самое. Её щёки раскраснелись, а глаза блестели ярче обычного. Она улыбалась ему той самой, чуть рассеянной улыбкой, которую он видел всего пару раз. — Давай уберём со стола, — сказала она, поднимаясь. — Не хочу оставлять это до утра. Тео кивнул и тоже поднялся. Вивьен складывала кружки одна в другую, он заворачивал остатки хлеба в тряпицу. А потом раздался глухой стук — одна из глиняных кружек выскользнула из рук колдуньи и укатилась под стол. — Я достану, — сказал Тео. Он опустился на колени, наклонился, шаря рукой в темноте. Пальцы нащупали прохладную глину. Кружка закатилась далеко, почти к самой стене, и ему пришлось потянуться всем телом, чтобы до неё добраться. А когда он поднял голову и встал на колени, собираясь подняться, свет единственной догорающей свечи упал на лицо Вивьен, и он замер, забыв и о кружке, и о том, что собирался делать дальше. Вивьен стояла прямо над ним — босая, в чёрном платье, которое чуть задралось, открывая щиколотки. Она смотрела на него сверху вниз, с глубокой нежностью в глазах, которую не прятала больше за улыбками и шутками. В свете свечи её лицо казалось вырезанным из тёплого золота, а локоны, рассыпавшиеся по плечам, светились мягким ореолом. Колдунья протянула руку и запустила пальцы в волосы юноши. Медленно скользнула по его затылку, кончиками пальцев нежно провела по виску. — Смотришь на меня, как на святыню, — сказала она, едва заметно улыбнувшись краешками губ. Юноша всё ещё стоял на коленях, сжимая в одной руке дурацкую кружку, а в другой — край её платья, сам не заметив, как это произошло. Затем он медленно отпустил ткань, отставил кружку в сторону и перехватил её руку, которой она продолжала гладить его волосы. Тео поднёс её к губам и мягко поцеловал ладонь. Потом запястье. Потом внутреннюю сторону, там, где под тонкой кожей бился пульс. Вивьен вздрогнула, переступив с ноги на ногу. Спустя несколько мгновений, Тео не спеша поднялся. Он не сводил с неё глаз, всё ещё чувствуя на губах вкус её кожи. Колдунья молча ждала, пока он сделает следующий шаг, и от этого ожидания замирало сердце. Он наклонился и поцеловал её, легко и невесомо, как пробуют воду перед тем, как войти в неё целиком. Её губы были тёплыми, мягкими, с лёгким привкусом горького эля. Юноша запустил пальцы в её волосы, притягивая ближе, но она вдруг мягко отстранилась, упершись ладонями в его грудь. — Ты не хочешь снять с меня платье? — спросила она. Тео молчал. Почему-то именно сейчас, когда она стояла перед ним с этим громким вопросом в глазах, вся его былая смелость вдруг испарилась, оставив только смущение и странную неловкость. — Нельзя так поступать со святыней, — сказал он тихо. — Это грех. Она моргнула, а на её губах мелькнула улыбка. — Поверь мне, — сказала она, — я далеко не святыня. Что-то в её голосе, в этой мягкой, уверенной интонации, заставило его перестать думать. Он поднял руки и взялся за края её платья. Пальцы слегка дрожали от трепетного волнения, словно он касался чего-то невероятно хрупкого и драгоценного. Пульс участился, отдаваясь в висках глухим стуком. Ткань платья поддалась, скользнула вверх, открывая её плечи, ключицы, грудь, обтянутую тонкой сорочкой. Оно медленно упало на пол мягкой волной. Тео замер на месте, глядя на неё и чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Сорочка — это тоже часть платья, — сказала колдунья, с едва уловимой усмешкой на устах. Юноша не двинулся, и тогда она сама потянулась к нему, хватаясь пальцами за завязки его рубашки и распуская слабые узлы. Он незаметно вздрагивал от каждого её прикосновения, словно она делала это впервые, и мысленно пытался унять волнение. Рубашка скоро упала на пол вслед за платьем. Чувствуя нежные пальцы, скользящие по его обнаженной коже, Тео не выдержал и подхватил колдунью на руки. В два шага он донёс её до постели, осторожно опустил на одеяло и навис сверху, опираясь на локти. Его дыхание потеряло ритм, и Вивьен видела это. Она завороженно наблюдала за тем, как он взволнован, как боится сделать что-то не так. Тео наклонился, поцеловал её снова, а потом его пальцы нашли край её сорочки и потянули вверх. Она помогла ему, приподнявшись, и ткань скользнула по её хрупкому телу, открывая его полностью. Юноша немного отстранился, чтобы получше её увидеть, и замер, чувствуя, как внутри разливается приятное, тягучее тепло. Её кожа казалась золотистой, грудь вздымалась от частого дыхания, а в глазах не было ни страха, ни стыда, только доверие и то же желание, что горело в нём самом. Тео наклонился, поцеловал ключицу, потом ниже, туда, где бился пульс в ямочке у основания шеи. Он целовал её грудь, живот, рёбра, запоминая каждую чёрточку, каждый изгиб, каждую дрожь, что пробегала по её телу в ответ на его прикосновения. А потом она потянулась к его поясу, её пальцы уверенно потянули завязки. Ткань упала вниз. Юноша сбросил остатки одежды и замер, чувствуя себя обнажённым не только телом — вся его неопытность, весь его страх, всё, что он привык прятать, вдруг оказалось на виду. Первая близость, первое прикосновение к женскому телу, страх ошибиться. Вивьен поняла это без слов. Чуть подалась навстречу, сократив последнее расстояние между ними, и он почувствовал её тепло. Такое близкое, такое невозможное, что у него тут же перехватило дыхание. Это было ни на что не похоже: ощущение, что он тонет и взлетает одновременно, что всё его тело становится одним обнажённым нервом, который отзывается на малейшее движение. Тео склонил голову к её шее и прерывисто выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Это слишком, — прошептал он ей в плечо. — Это ровно то, чего я хотела, — выдохнула она. Время снова обрело ход не сразу. Сначала была только тишина и тепло, и её волосы, щекочущие его плечо. Её пальцы, рисующие что-то невидимое на его груди. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри медленно оседает всё, что только что случилось, — огромное, невозможное, перевернувшее его с ног на голову. Свеча давно погасла, но в комнате не было совсем уж черно — лунница всё ещё светилась в кружке с водой. Юноша повернул голову и посмотрел на колдунью. Она выглядела уставшей, но умиротворённой, с лёгкой, согревающей сердце улыбкой на устах. Тео протянул руку и осторожно убрал прядь волос с её лица. — Ты как? — спросила она тихо. — Ты красивая, — сказал он так, словно это было открытие, которое он только что сделал для себя заново. — Я, наверное, уже говорил. Но это правда. Ты очень красивая. И не только сейчас. Всегда. Я просто раньше не знал, как сказать. Она подняла на него взгляд, в её глазах мелькнуло почти незаметное удивление, как будто она ожидала услышать что угодно, только не это. Её пальцы, до этого рассеянно скользившие по его груди, замерли. Она чуть приподняла голову, чтобы видеть его лицо, и несколько секунд просто смотрела, будто проверяла, не шутит ли он. — Ты странный, — сказала она с растерянным изумлением в голосе. — Мы только что… — она не договорила, но её взгляд сказал всё за неё, — а ты мне говоришь, что я красивая, так, будто впервые увидел. — Может, так и есть, — ответил он. — В каком смысле? — Я никогда не видел тебя такой, — сказал он. Тео провёл ладонью по её плечу. Он и правда никогда не видел её такой. Не в темноте ночного леса, где они прятались от погони, не в библиотеке Совета, заваленной книгами, не в той тесной комнатке в Торнхейме, где она впервые поцеловала его. Он видел её уставшей, испуганной, злой, смеющейся, пьяной, спящей. Но такой — расслабленной, открытой, лежащей рядом с ним после того, что между ними только что произошло, — никогда. — Если ты продолжишь в том же духе, я, кажется, начну краснеть. А я не краснею. Это не в моих правилах. Вивьен прижалась крепче, устраиваясь у него под боком, и он почувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как расслабляется тело, как её пальцы снова начинают рассеянно скользить по его коже. Тео закрыл глаза и провалился в это ощущение: её тепло, её запах, её близость. Никогда в жизни он не чувствовал ничего подобного — такого полного, такого абсолютного покоя. За окном медленно, неохотно серело. Где-то далеко, в монастыре, зазвонил колокол. Тео слышал его, но не двигался. Он поцеловал Вивьен в макушку, стараясь не нарушить её сон, и закрыл глаза. Ещё немного. Ещё хотя бы несколько минут, прежде чем встать, одеться и вернуться в монастырь. Ещё хотя бы несколько минут этого странного, горького, невозможного счастья.