Глава 4. Они это не планировали

      Он буквально ворвался в закрывающуюся кабину лифта в самый последний момент и устремил на подругу жалобный взгляд провинившегося спаниеля.       — Герм, прости меня… Умоляю, прости.       Гермиона молча опёрлась спиной о стенку и скрестила руки на груди.       — Пожалуйста, не молчи, — глухо выдохнул он, пытаясь восстановить дыхание после бега. — Можешь накричать на меня, высказать всё, что ты обо мне думаешь… Только, ради Мерлина, не молчи.       — Да что с тобой происходит, Гарри? — наконец сдалась она. — Что за нелепый подростковый бунт ты сегодня устроил на глазах у всего Министерства?       Он тяжело вздохнул, не представляя, с чего вообще нужно начинать свои невнятные объяснения. Он ведь и сам, видит Бог, понятия не имел, что за чертовщина с ним творится. Не знал, чего хочет от этой жизни. Не знал, ради чего просыпается по утрам. И уж точно не знал, почему в его уставшую голову в последнее время всё чаще лезут пугающие мысли, от которых становилось по-настоящему стыдно.       Металлический скрежет возвестил о прибытии: лифт послушно замер на восьмом уровне, с тихим шорохом распахнув двери и выпуская их в пустой Атриум. Гарри затормозил на выходе. Ещё пара минут и они покинут стены Министерства, выйдут на промозглую лондонскую улицу, и их пути разойдутся. Каждому предстоит уйти в свою собственную, пустую жизнь.       Поразительно и жутко: будучи безоговорочным кумиром нации и всеобщим любимцем, с каждым днём Гарри всё острее ощущал собственное одиночество. Ни мило улыбающиеся ему политики, ни доступные женщины, готовые прыгнуть в его постель по первому намёку, ни коллеги-агенты не знали, что на самом деле творится у него на душе. Это всегда безошибочно угадывала, осязая каким-то сверхъестественным шестым чувством, только она — Гермиона.       Спазм сковал горло. Гарри панически не хотел возвращаться в опостылевший ему дом на Гриммо, 12. И, что было в миллион раз очевиднее, он не мог прямо сейчас отпустить Гермиону. Только не так. Ссора с ней была равноценна Убивающему заклятию, выпущенному в голову. И, что самое поганое, произнёс его он сам. Видимо, он обладал поразительной способностью портить жизнь не только окружающим, но и самому себе.       Мгновенная, спасительная мысль ворвалась в сознание яркой вспышкой, совсем неожиданно. Гарри судорожно, как за соломинку, зацепился за этот единственный шанс.       — Я… я очень хочу тебе кое-что показать, — глухо и как-то неуверенно начал он, жадно вдыхая сквозящий по пустому холлу прохладный воздух.       Он молил Бога, чтобы Гермиона не отказала ему. Чтобы лимитов её доверия и терпимости хватило на то, чтобы простить ему сегодняшние выходки.       — Показать? Что именно? — Гермиона непонимающе нахмурилась и слегка поёжилась от сквозняка.       Гарри тут же снял пиджак и аккуратно набросил его на хрупкие девичьи плечи, игнорируя протесты.       — Гарри, перестань, ты сам замёрзнешь. Я вполне могу воспользоваться обычными согревающими чарами, — она заметно смутилась, укутываясь в просторную, пахнущую им самим ткань, но этот простой, старомодный жест заботы явно растопил остатки её гнева.       — Не замёрзну. Да и я так-то тоже владею согревающими чарами, Гермиона, — усмехнулся Гарри, осторожно притягивая её к себе. — Ну, готова?       На долю секунды их лица оказались так пугающе, гипнотически близко друг к другу, что у Гермионы перехватило дыхание. В голове сумасшедшей неоновой вывеской вспыхнула дикая, невозможная мысль: он её сейчас поцелует. Эта безумная догадка заставила её окоченеть и затаить дыхание, а сердце в девичьей груди испуганно и сладко затрепетало. Но вместо обжигающего прикосновения мужских губ Гермиона ощутила лишь знакомый, выворачивающий наизнанку рывок, который мёртвой хваткой затянул их обоих в безвоздушную петлю парной трансгрессии.       Меньше всего на свете Гермиона ожидала очутиться именно здесь. Впрочем, ей хватило одного взгляда на туманные холмы, чтобы безошибочно узнать тихую окраину Годриковой Впадины. Нынешняя ночь казалась поистине волшебной: серебряный свет полной луны лениво скользил по зеркальной глади небольшого пруда, а вековые деревья вокруг ласково перешёптывались, шурша свежей весенней листвой.       Посреди залитой лунным сиянием поляны гордо возвышалось то самое семейное гнездо Поттеров, которое во время их последнего — столь мрачного и опасного — визита пугало жуткими руинами и следами многолетнего запустения. Теперь же перед глазами предстал оживший, почти новенький, пахнущий свежей кладкой коттедж, утопающий в густом зелёном плюще по самую крышу.       — Боже мой… Гарри… Ты восстановил его? — едва слышно прошептала она. Её голос предательски сорвался от мгновенно подступивших к горлу эмоций.       — Я очень старался, Герм. Но внутри пока ещё шаром покати, — Гарри тяжело сглотнул, устремив туманный взгляд на тёмные окна второго этажа. — Предстоит полностью обновить мебель, навести уют и… Я очень хочу повесить в гостиной портреты родителей. Они безумно любили этот дом. И были здесь по-настоящему счастливы. До самого конца.       Гермиона повернулась к нему, пристально вглядываясь в профиль друга, и судорожно сглотнула подступившие слёзы. В эту секунду Гарри казался ей не крутым грозным агентом, от имени которого трепетали тёмные маги, а всё тем же ранимым мальчиком из чулана под лестницей, который просто отчаянно хотел иметь свой дом и любящую семью.       — Это просто невероятно, — она бережно сжала его ладонь.       Гарри кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он шагнул вперёд и открыл дверь. Только сейчас он понял, что хотел разделить этот глубоко личный момент именно с Гермионой. Ни с Джинни, ни с Роном, ни с Молли или Артуром. С Гермионой… Знал, что она поймёт его. Она всегда его понимала.       — Рад, что тебе нравится. Я никому… не говорил об этом.       Гермиона заворожённо окинула взглядом просторную, пока ещё полупустую гостиную с массивным камином в самом центре, а затем медленно прошла на кухню. Её тонкие пальцы мягко скользнули по гладкой деревянной столешнице. Несмотря на скромную старинную мебель, это пространство буквально дышало подлинным домашним уютом. Казалось, стоит лишь на мгновение зажмуриться, и тишину дома нарушат призрачные отголоски далёкого прошлого: весёлые голоса Лили и Джеймса, сочные шутки молодого Сириуса Блэка и заливистый младенческий смех. Воздух как будто сам собой наполнялся фантомными ароматами домашней выпечки, корицы и горького шоколада, а в очаге уютно потрескивали невидимые поленья.       — Там, на втором этаже, есть небольшой кабинет, бывшая детская, гостевая комната и хозяйская спальня, — негромко напомнил Гарри, прочищая внезапно пересохшее горло. — Поднимемся? Хочешь посмотреть?       — Конечно, — она обернулась и тепло улыбнулась ему.       У подножия деревянной лестницы он галантно отступил, пропуская её вперёд. В полумраке коридора его взгляд невольно, чисто по-мужски скользнул вверх по её хрупкому силуэту, задерживаясь на изящных линиях бёдер, стройных ногах и изысканных туфлях на высоком тонком каблуке. В обычной жизни Гермиона всегда отдавала предпочтение максимально практичной обуви, но сегодня, судя по всему, сделала исключение ради этого пафосного министерского раута. Сердце Гарри болезненно сжалось от внезапного укола вины. Возможно, она искренне хотела просто сменить обстановку, выпить бокал вина и немного повеселиться, а он со своими дикими вспышками ярости и драками, как всегда, превратил её вечер в сущий кошмар.       Короткая экскурсия по второму этажу завершилась в хозяйской спальне. На высоких окнах пока ещё не было штор, из-за чего комната казалась залитой чистым, призрачным лунным светом, но здесь уже царил идеальный порядок, а винтажный гарнитур придавал пространству неповторимый английский шарм.       Они опустились на край широкой кровати, погружённые в нелёгкие воспоминания. Горькие. Болезненные, но вместе с тем исцеляющие.       — Я знаю, как тяжело тебе далось это решение, — тихо произнесла Гермиона, нарушая тишину. — Но мне искренне кажется, что ты всё сделал правильно.       — Здесь всё началось, Герм… — Гарри тяжело сглотнул, не отрывая взгляда от серебряных бликов на полу. — И здесь же всё оборвалось.       — И всё же ты сумел вдохнуть в это место новую жизнь. Если по-настоящему захочешь, ты сможешь стать здесь счастливым. Джинни тут определённо понравится.       «Новая жизнь». В устах Гермионы это словосочетание прозвучало так… обнадёживающе, почти спасительно. Однако внезапное упоминание Джинни мгновенно, словно лезвием бритвы, резануло по натянутым нервам. Гарри с пугающей чёткостью осознал: он категорически не желает делить этот возрождённый из пепла дом со своей невестой. И дело было вовсе не в их ссоре, и даже не в уязвлённой мужской гордости. Абсолютно не в этом.       Он не мог рационально объяснить самому себе это глухое, яростное нежелание посвящать её в эту сторону своего бытия. Это было чем-то особенным для него. Слишком личным. Слишком трепетным. Слишком душераздирающим. Это как будто бы обнажало его, делало уязвимым и слабым, а Джинни…       Джинни всегда любила в нём исключительно силу. Героя. Того, кто мог совершать невозможное.       Когда-то давно, казалось в какой-то прошлой жизни, он бредил Джинни Уизли, желал её до умопомрачения и мечтал проводить с ней всё свободное время, а потом что-то сломалось… Или же наивные юношеские иллюзии попросту вдребезги разбились о суровую, серую правду взрослой реальности.       — Нет, — хлёстко отрезал Гарри.       — Почему?       — Мы поссорились. И я не хочу…       — Гарри, бывает, люди ссорятся. Это не приговор, — Гермиона сокрушённо вздохнула, поправляя наброшенный на плечи пиджак. — Помиритесь.       — Как вы с Роном? — сорвалось с его губ прежде, чем он успел включить самоконтроль.       Захотелось со всего размаху приложиться затылком о ближайший дверной косяк. Он внутренне окоченел в ожидании её реакции, мысленно проклиная себя самыми последними словами за то, что на этот раз в пылу эмоций сам грубо перешагнул через их негласное табу. Мерлин, сегодня он определённо демонстрировал чудеса тактичности. Настоящий бенефис идиотизма.       Однако Гермиона не вспылила. Она лишь медленно отвела взгляд, гипнотизируя серебристую лунную дорожку на полу спальни.       — Нет, Гарри. Не как мы с Роном. Мы окончательно решили, что отныне каждый из нас должен идти своим путём.       — И когда это произошло? Почему ты мне ничего не сказала? — Гарри подался вперёд, ловя её профиль. — Ты совсем перестала мне доверять, Герм?       Она лишь неопределённо повела хрупкими плечами.       — Да просто… всё как-то навалилось одновременно, было совершенно не до того. Ты был на очередном опасном задании, а это в миллион раз важнее наших вялотекущих семейных разборок.       — Гермиона, — он осторожно, едва дыша, накрыл её прохладную ладонь своими пальцами и бережно сжал, — к чёрту миссии. Плевать мне на эти грёбаные задания. Я имею полное право знать, какая разруха творится в душе у моей лучшей подруги. Я отдал бы всё, чтобы помочь тебе пережить это… Ну, или хотя бы просто быть рядом, когда тебе это нужно.       — Я сильная, Гарри, ты же знаешь, — она повернула к нему лицо и выдавила блёклую, бесконечно уставшую улыбку, хотя в глубине её глаз на секунду промелькнула бездонная тоска. — Это расставание не разбило мне сердце, так что не переживай попусту. Многие и вовсе на полном серьёзе считают, что Грейнджер сделана из камня, и разбиваться там попросту нечему.       Последняя фраза Гермионы явно намекала на то, что она прекрасно осведомлена о грязных сплетнях вокруг собственного имени. Несправедливых. Омерзительных. Пропитанных ядом — точно так же, как и языки похотливых министерских завистниц. Стремительные карьерные успехи Гермионы предсказуемо не давали покоя великосветским дурам из обедневших чистокровных династий, которые после войны лишились привилегий перед маглорождёнными и теперь исходили желчью от одного этого факта. Всё, на что оказывались способны эти трусливые потомственные гадюки — злобно шипеть по тёмным углам министерских кулуаров.       — Забей на них, Герм, — твёрдо произнёс Гарри, заглядывая ей в глаза. — Или прокляни к чертям собачьим. Или просто пальцем покажи, кому прямо сейчас съездить по заносчивой морде — я сделаю это с огромным удовольствием.       — Тебе что, мало сегодняшнего кулачного поединка с МакЛаггеном? — она осуждающе нахмурилась.       — Да этому самовлюблённому кретину следовало хорошенько наподдать ещё на шестом курсе! Скажи честно, он давно донимает тебя своими навязчивыми ухаживаниями?       — Так весь этот кабацкий дебош, выходит, случился из-за меня? — Гермиона неуверенно улыбнулась. — Или у тебя сегодня просто чесались кулаки и настроение ни к чёрту?       Гарри поджал губы. Настроение у него и вправду оставляло желать лучшего, но стал бы он связываться с МакЛаггеном, если бы тот не пытался подкатывать к Гермионе?       — А если я скажу, что устроил всё это исключительно из-за тебя? — его голос прозвучал глухо, интимно, но в этой хрипоте отчётливо сквозили еле различимые, отчаянные нотки надежды.       Повинуясь импульсу, Гарри бережно протянул руку и ладонью осторожно развернул её лицо к себе. Это движение вышло абсолютно машинально, на уровне безусловных инстинктов. Возможно, ему просто нравилось смотреть на неё вот так, не боясь напороться на недовольство Рона или Джинни. Или же… ему до безумия хотелось наконец-то к ней прикоснуться.       Их глаза встретились, и окружающий мир в ту же секунду прекратил своё существование. Время замерло. В этой звенящей тишине между ними проскочила едва заметная искра — крошечная, но необратимая, способная в один миг спровоцировать колоссальный, уничтожающий всё на своём пути пожар. Это внезапное притяжение пугало до дрожи в коленях и одновременно манило с неодолимой, первобытной силой.       — Ой… — Гермиону резко пронзило неконтролируемой дрожью. Рвано выдохнув, она поспешно отстранилась и схватилась за свою неизменную бисерную сумочку. — Мне… мне нужно срочно обработать твою руку. У тебя же все костяшки в кровь разбиты.       — Пустяк, само заживёт, — хрипло попытался отмахнуться Гарри, но подруга уже извлекла на свет знакомый флакончик с экстрактом бадьяна и стерильные салфетки — въевшаяся в подкорку привычка, оставшаяся со времён их бездомной военной юности.       Они снова переглянулись. Коротко, но так красноречиво, словно за долю секунды целиком прочли мысли друг друга. Он послушно протянул ей повреждённую ладонь, безропотно принимая помощь. Сердце в его груди застучало с удвоенной, бешеной скоростью, стоило лишь её прохладным пальцам нежно коснуться его обожжённой кожи, а дыхание мгновенно стало предательски рваным и прерывистым.       «Мерлин, Герм, ты чертовски, просто умопомрачительно красивая…» — огненным росчерком пронеслось в его сознании. Гарри пришлось мысленно прикусить себе язык и до боли сжать челюсти, чтобы прямо сейчас не выдать себя перед ней со всеми потрохами.       Вместо этого он выдавил из пересохшего горла лишь тихое, дежурное:       — Спасибо.       Спасибо. Грёбаное, безликое «спасибо». Какая же дешёвая фальшивка вместо тех подлинных, разрывающих грудную клетку слов, которые годами зрели у него внутри, но до нынешней ночи казались пугающе неуместными и преступными. «Я так отчаянно хочу, чтобы здесь, в этом доме, всё только началось. Я хочу, чтобы ты осталась со мной. Ты, Гермиона. Не Джинни. И видит Бог, это с самого начала должна была быть только ты одна».       Эти слова, внезапно и пугающе чётко сформировавшиеся в его сознании, даже будучи не произнесёнными вслух, мгновенно стали роковыми. Они с треском выбили остатки почвы из-под ног, подобно удару в солнечное сплетение. Гермиона, кажется, прямо сейчас что-то взволнованно спрашивала про его ушибленное плечо, но Гарри её попросту не слышал. В ушах оглушительно шумела кровь.       Он судорожно вцепился в тонкие девичьи запястья, чувствуя её пульс под своими пальцами. Взгляд скользнул по её лицу, которое находилось в опасной близости от его, и вопреки всякой логике задержался на приоткрытых губах. Только сейчас он заметил, что ей удивительно идёт бордовая помада, а в её карих глазах хочется безвозвратно утонуть. Тонкий, дразнящий аромат цветочных духов окончательно закружил голову, и Гарри, поддавшись неодолимому импульсу, мягко притянул её ещё ближе к себе.       — Гермиона… — Обрушившееся на него осознание, казалось, раскалённым током пронзило каждый нерв в его теле.       Возможно, в этой внезапной безрассудной смелости стоило винить выпитый алкоголь, а возможно — полное отсутствие инстинкта самосохранения, но решение было принято. Рубикон пройден. Жребий брошен. Гарри просто не мог молчать дальше, не мог держать это в себе — его буквально разрывало на части от накопившейся за долгие годы нежности.       — Если ты прямо сейчас меня не остановишь… — хрипло, на грани выдоха прошептал он. — …я тебя поцелую.       Ресницы Гермионы дрогнули, а глаза распахнулись так широко, что Гарри увидел в них собственное отражение.       — Я не готова рисковать нашей дружбой ради твоего мимолётного желания расслабиться или сбросить напряжение, Гарри, — несмотря на строгий тон, она не отстранилась, не залепила ему пощёчину и даже не выдернула руки из его хватки.       Её бесспорно колкие слова заставили его устыдиться. Сердце волнительно бахнуло в груди и замерло, пока мозг хаотично искал выход. Прежний Гарри, вероятно, сдал бы назад. Понял бы, что ступил на зыбкую почву, и ретировался, пока ещё был шанс. Но со взрослением и опытом пришла и некоторая уверенность. А ещё он буквально кожей чувствовал: второго такого шанса вселенная ему больше не предоставит. Никогда. Что-то запретное и одновременно прекрасное зрело между ними, зрело слишком давно, с той самой проклятой палатки в лесах Дина… И этой ночью следовало либо наконец-то выпустить это пламя наружу, либо трусливо закрыть глаза, похоронить интимную тайну навсегда и больше никогда в жизни не возвращаться к этой теме.       — Знаю, что я вёл себя сегодня как придурок, — наконец вымолвил он. — Но я абсолютно не готов провести всю оставшуюся жизнь в сожалениях о том, что испугался и не сделал этого шага. И это чертовски несправедливо, Герм: дело вовсе не в желании «расслабиться» или перепихнуться с кем-то от скуки… В последнее время я думаю о тебе постоянно. Чёрт возьми, Гермиона, ну не смотри ты так! Скажи хоть что-нибудь! Неужели тебе ни разу не приходила в голову мысль о нас?.. Ну, или шарахни уже меня чем-нибудь стоящим, пока я не наговорил того, что уже нельзя будет отмотать назад!       — Это слишком серьёзно, Гарри, — она смущённо опустила глаза. Взгляд ненароком зацепился за застарелый шрам на тыльной стороне его ладони, оставленный проклятым пером ненавистной Амбридж. Она нежно провела по нему пальцем. От этого неконтролируемого рефлекторного прикосновения кожа Гарри покрылась мурашками. — Будешь ли ты отдавать отчёт своим словам завтра, когда окончательно протрезвеешь и придёшь в себя?       Он проследил за направлением её взгляда. Надпись на его руке была символичной. Она била в цель, как молоток по шляпке гвоздя.       — Сегодня. Завтра. До конца своих дней… — прошептал он, чувствуя, как от волнения пересыхает во рту. Гарри переживал так сильно, как в тот самый день, когда получил письмо из Хогвартса. — Я ведь не должен лгать, Гермиона.       Она подняла голову, и их взгляды снова пересеклись, отчего у него в буквальном смысле закипела кровь и болезненно заныло уже не плечо, а кое-что другое, ниже пояса.       От этого крышу снесло окончательно. И он поцеловал её.       Не осторожно. Не нежно. Не медленно. Совсем не по-дружески. Он целовал Гермиону так, будто бы занимался с ней этим всю жизнь. Так знакомо и незнакомо одновременно. Жадно, ненасытно, по-собственнически. С чувством неутолённого голода, копившегося в нём все эти годы. И по тому, как она отвечала ему, Гарри понял, что ждал слишком долго. Что это было предопределено изначально. Что они оттягивали неизбежное. Что, сколько бы они ни бежали от этого, в конечном счёте всё равно проснулись бы в одной постели.