Глава 5. Маски сброшены

      Поцелуи с ней — настоящее откровение. Гарри не старается, не думает, не пытается что-то из себя изображать, чтобы казаться лучше. Он просто целует Гермиону так, как чувствует. Он становится собой. Просто Гарри. Парнем, который наконец-то делает то, что хочет. Который наконец-то понял, что нужно именно ему.       Её ответ — страстный и нетерпеливый — свидетельствует о полной взаимности. О доверии и о том понимании, которое всегда было между ними. О невидимой связи, которая выстраивалась годами дружбы. И когда на это душевное единство накладывается влечение, оно сносит все знаки «СТОП» подобно сумасшедшему бладжеру, влетевшему в них на полной скорости.       Мысли вытесняются чувствами, а роившиеся в голове сомнения улетучиваются. Его поцелуй — голодный, с нотками отчаяния — лишает её последних крох самообладания. Гермиона окончательно сдаётся, растворяясь в этой стихии, и её дрожащие пальцы лихорадочно вцепляются в пуговицы его рубашки, стремясь разрушить последнюю преграду между ними.       Нарастающее напряжение между ними в последнее время стало почти осязаемым. Оно копилось, сгущалось и рано или поздно должно было сдетонировать. Выстрелить в упор. Разрушить всё. Разум шептал, что правильнее было бы сначала объясниться: обсудить Рона и Джинни, туманное будущее и тот ворох обязательств, что мёртвым грузом лежал на их плечах. Подумать о тех, кому эта правда разобьёт сердца.       Но в кольце рук Гарри вся мораль Гермионы превращается в пепел. Стены её крепости рушатся, рассыпаются в пыль, оставляя её безоружной перед страстной пылкостью мужчины, равных которому просто не существует. В этом мире было слишком мало вещей, способных пошатнуть её самообладание. Властная, прагматичная, привыкшая держать всё под контролем — её внутреннему стержню могли бы позавидовать многие. Но и у сильных женщин есть тайные слабости. У Гермионы их было всего три: терпкий чёрный шоколад, редкие старинные книги и её лучший друг. Тот самый, что одним поцелуем только что перечеркнул пятнадцать лет дружбы.       Она знала наверняка: послевкусие этих поцелуев не позволит им снова стать просто друзьями. Это чувство невозможно выкорчевать, нельзя забыть или отмотать время назад. От такой правды уже не отмахнёшься.       Сама она вряд ли когда-нибудь решилась бы на этот шаг, но сейчас, когда его ладони обжигали кожу, а язык собственнически хозяйничал во рту, сопротивление стало невозможным. Гарри всегда был её единственным исключением — тем, ради кого она бросалась в огонь, забыв о хвалёном здравомыслии. Это пугало и восхищало одновременно. Было в этом что-то фатальное. Неотвратимое.       Старая кровать жалобно скрипнула под их весом; его пальцы запутываются в её волосах, разрушая укладку, на которую она потратила пару часов. Но это не важно… Как не важен и весь мир, оставшийся за пределами старого коттеджа, принадлежавшего когда-то Поттерам. Кажется, впервые в жизни Гермиона позволила себе роскошь просто чувствовать, а не анализировать. Срываясь на хриплый шепот, она повторяет его имя, в спешке стягивая с него рубашку. Её ладони скользят по напряжённым мышцам груди и живота, опускаясь ниже, к ремню, где порывистое дыхание и очевидное возбуждение Гарри говорили сами за себя.       На долю секунды ледяной холод сомнений вновь просочился в мысли. Что, если всё же Гарри просто выпил лишнего? Если это минутная слабость, за которую утром станет мучительно стыдно? Довериться нескольким пылким фразам и окончательно потерять контроль было смертельно опасно — особенно для неё, чья жизнь строилась на фундаменте самодисциплины. А импульсивность Гарри была ей прекрасно известна. Вдруг для него это лишь эмоциональная разрядка, и сейчас ему не так уж важно, кто именно плавится в его объятиях? Но Гарри не даёт ей сдать назад.       — Герм, — хрипло произносит он, и в этом тоне она слышит не только собственное имя. Она слышит признание.       Гарри Поттер оставался единственным человеком, способным заставить её капитулировать без боя. Одним взглядом. Одним касанием. Она сдаётся. Целует его сама. Агрессивно. Кусая губы почти до крови. Гарри смеётся ей в рот. Видно, что ему нравится её жадность. Нетерпеливость. Взаимность.       Он перехватывает инициативу. Молния на вечернем платье поддаётся с резким, протестующим звуком, когда он стягивает ткань до талии. Треск рвущихся нитей тонет в тишине комнаты, но Гермиона едва замечает это — жар его губ на её коже вытесняет всё остальное. Соски болезненно и сладко напрягаются под его ласками. От каждого его вздоха по телу прокатывались волны электричества, заставляя задыхаться. Влажная дорожка поцелуев тянется от ключиц к шее, а когда он прикусывает мочку её уха, из груди Гермионы вырывается надломленный, беспомощный стон.       Голова идёт кругом. Гермионе кажется, что ещё немного и он доведёт её до края одними поцелуями. Она жмётся к нему. Стягивает, наконец, рубашку полностью. Гарри торопится, путается в манжетах. Смотрит на неё так, как не смотрел никогда. В его глазах горит настоящий огонь — колдовской, манящий, гипнотитизирующий. Она бы не смогла отказать ему, даже если бы захотела.       Но она не хочет.       Напротив, сейчас она чувствовала в себе яростную готовность уничтожить любого, кто посмел бы им помешать. Плевать, если завтра это обернётся катастрофой. Плевать, если это ошибка, порождённая виски и затянувшимся стрессом. Всё это не имело значения по сравнению с тем пожаром, что сжигал её изнутри.       Их губы снова сливаются в безжалостном поцелуе, а языки — в страстном танце. Одежда летит на залитый лунным светом пол. Гермиона стонет, когда Гарри проводит пальцами по краю белья, находит её клитор и начинает ласкать, доводя её до исступления.       — Гарри… — выдыхает она.       Ногти впиваются в сильные плечи, она даже забывает о его травме, полученной в недавней драке с МакЛаггеном. Тело сводит приятной судорогой, она почти достигает пика, когда слышит его коварный шёпот:       — Боже, какая же ты… мокрая…       — Только попробуй остановиться — прокляну, — выдохнула она, скорее требуя, чем угрожая. Но этот вызов лишь заставил его действовать ещё яростнее.       — Я и не собирался, — отозвался он, понимая, что во всём мире не найдётся силы, способной заставить его отступить.       Он перешагнул запретную линию в тот момент, когда поцеловал её. Теперь уже поздно сдавать назад. Чувства, сорвавшиеся с цепи, были подобны бешеному ускорению болида: Гарри вдавил педаль газа в пол, и теперь они неслись в неизвестность на немыслимой, пугающей скорости.       Гарри знал Гермиону сотней разных способов: видел её несгибаемой и раздавленной, сосредоточенно-серьёзной и по-учительски строгой. Но эта грань Гермионы Грейнджер до сих пор была сокрыта от него плотной завесой дружбы. Он и представить не мог, насколько она ошеломительна в своём желании. Как идеально нетерпелива. Как беззащитна и воинственна одновременно. Она была единственной женщиной в мире, в которой сочеталось несочетаемое. Это распаляло, заставляло кровь закипать. Это просто сводило с ума.       Она не требует нежности. Она требует полной отдачи, что дурманит сильнее любого огневиски. Сдерживать себя — последнее, чего хотелось бы Гарри сейчас. Он на грани: каждый нерв натянут, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Он мог бы действовать осторожнее, но Гермиона сама задаёт другой тон. И Гарри в восторге от этого. Одним рывком избавив её от последних преград, он толкнул два пальца в её тесную, обжигающую влагу. Движения становятся рваными, почти грубыми, но именно этот напор доводит её до края. Гермиона выгибается дугой, в отчаянии ища опору в его руках, пока первая мощная волна оргазма не накрывает её, вырываясь из горла громким, неконтролируемым стоном.       Дыхание прерывистое, частое; взгляд скользит по бревенчатым сводам, не в силах ни на чем сфокусироваться. Она невольно смеется, когда Гарри наваливается сверху, накрывая её своим теплом и осыпая градом поцелуев. Короткая щетина дразняще покалывает кожу, заставляя кровь бежать быстрее. Когда он прикусывает нежную кожу на её шее, Гермиона вскрикивает — обострённые чувства превращают каждое касание в электрический разряд. И внезапно ей становится мало. Поцелуев, нежных поглаживаний, пассивного ожидания — всего этого катастрофически недостаточно. Ей нужен весь он. Без остатка. Здесь и сейчас.       Она решительно расправляется с ширинкой на его брюках и уверенно обхватывает его член.       — Ох, блядь, — вырывается у него непроизвольно.       Это так бесцеремонно. И так хорошо, что даже не верится.       — Нравится? — шепчет Гермиона, усердно доводя его до истомы.       Он пульсирует в её руке — такой горячий и твёрдый. Ей безумно приятно касаться его столь интимно. Чувствовать свою власть над ним и его возбуждение.       — Издеваешься? — прохрипел Гарри, пытаясь совладать с собой. — Знай я, что ты так умеешь, ты бы могла заставить меня учиться даже лучше тебя…       — И когда ты только успел стать таким похабным, Гарри Поттер? — в её голосе послышалась лукавая улыбка.       Это не звучит как критика. Даже в этом строгом вопросе чувствуется полное принятие, отчего сердце Гарри ёкает. Ему так не хватало именно этого. Быть собой — величайшая роскошь. В голове вертится столько мыслей, но они слишком хаотичны, поэтому он молчит. Вместо ответа выходит лишь хриплый смешок, и их губы вновь соединяются. Тихий стон тонет в очередном поцелуе. Когда воздух в лёгких заканчивается, Гарри отстраняется, смотрит на неё, явно любуясь, и резко переворачивает на живот. Гермиона вскрикивает от неожиданности и смеётся в подушку.       У неё красивая спина и тонкая талия. Гарри проводит языком влажную линию вдоль её позвоночника, отчего кожа вмиг покрывается волной мурашек. Это за пределом реальности. Просто невероятно. Гарри отдается страсти так же, как идёт в бой: безрассудно, самоотверженно, полагаясь лишь на инстинкты. В нём не было плана, не было холодного расчета — лишь стихийная импровизация. Острая, почти болезненная нежность в мгновение ока сменялась чем-то первобытным, и этот контраст казался Гермионе самой правильной вещью во вселенной. Его хаотичная энергия была идеальным противовесом её вечному контролю. Именно за эту искренность на грани фола, за пугающую честность и готовность сгореть дотла она полюбила его ещё девчонкой. Она могла бесконечно взывать к его логике, но втайне всегда боготворила его за неспособность быть «удобным». Он никогда не был простым — он был уникальным.       Эйфория разливалась по венам и капиллярам, проникая в каждую клетку. В этот миг, когда его ладони сминали её грудь, а она всем телом чувствовала его твердость, мир сузился до размеров этой кровати. Пускай завтра этот поступок покажется ей верхом безнравственности и главной ошибкой в жизни — сейчас это не имело значения. Голос разума, обычно такой властный, наконец затих. Ей осточертело быть правильной. Тошнило от морали. Ей хотелось лишь одного: раствориться в Гарри. Узнать, каково это — принадлежать мужчине, который давным-давно, сам того не подозревая, украл её сердце. Впервые в жизни она дала волю чувствам, сорвала стоп-кран и разрешила себе быть порочной, неправильной и… бесконечно счастливой.       Развязка наступила мгновенно. Вид её обнажённого, извивающегося тела окончательно лишил Гарри рассудка. Он вошёл в неё одним резким, мощным толчком. Каждое нервное окончание внутри взрывается, вознося её на вершину удовольствия. Это единство было пугающе совершенным. Чувство заполненности, физической и духовной, выбивало почву из-под ног. Эмоции захлестнули её цунами, вырывая из горла не стоны, а хриплые выкрики и бессвязную брань. Ей так хорошо, что становится страшно. Страшно от того, что она начинает сомневаться в реальности происходящего. Это кажется сном: запретным, развратным, но таким горячим, что она готова сгореть в нём дотла, лишь бы не просыпаться.       Пальцы Гарри до боли впились в её бёдра, оставляя яркие отметины. Ритм стал быстрым, почти исступлённым. Тишину спальни рвали влажные, бесстыдные звуки тел, охваченных общим пожаром. Проплывающее облако накрыло бледный диск луны, окончательно погрузив комнату во мрак — в этот момент свидетели были не нужны, и природа услужливо скрыла их близость от всего мира.       С каждым толчком по телу Гермионы прокатывались разряды тока. Она вжималась лицом в матрас, инстинктивно подаваясь назад, навстречу его напору, отдавая себя во власть его жажды. В эту ночь она пала так низко и поднялась так высоко, как никогда прежде. Пускай завтра её задушит стыд за это безумие, пускай рациональная часть её души потребует расплаты — сейчас она тонула в чистом, незамутнённом блаженстве.       Гарри издавал гортанные, почти животные звуки, теряя остатки человеческого самообладания и увлекая её за собой в эту бездну. Когда оргазм был совсем близко и её бёдра задрожали вновь, Гермиона хрипло взмолилась:       — …сильнее. Гарри, сильнее.       Она была ошеломительной. Единственной. Самым родным человеком во всей вселенной, и эта душевная связь превращала их близость в нечто большее, чем просто секс — в истинную магию, не требующую палочек. Это была не просто вспышка животной страсти, а наркотик, от которого невозможно отказаться, попробовав лишь раз. Гарри отчаянно жаждал раствориться в ней, исчезнуть. Он понял: секрет идеального момента крылся не в технике или красоте тел. Истинным безумием была их ментальная связь, выкованная годами испытаний. Родство душ, вибрирующее на частоте, недоступной больше никому.       Гермиона сорвалась в бездну с пронзительным криком, до побелевших костяшек вцепившись в одеяло. Она приникла к нему с такой отчаянной силой, что у Гарри на миг перехватило дыхание. Превозмогая дрожь в мышцах, он перевернул её на спину — он должен был видеть её глаза, затуманенные экстазом, который подарил ей сам. Притянув её к себе и поймав последний стон долгим поцелуем, Гарри толкнулся в неё в последний раз, кончая.       — О, Мерлин… — Гермиона судорожно хватала ртом воздух, чувствуя, как его тяжёлое, горячее тело придавливает её к кровати, а сердце в груди пытается пробить рёбра.       Она крепко обняла его, прижимаясь руками к спине. Гарри всё ещё оставался внутри, медленно и тягуче двигая бёдрами, и Гермиона почувствовала, как по щекам потекли слёзы. Он буквально заставил её плакать от удовольствия. И дело было не столько в самом сексе, каким бы великолепным и горячим он ни был, сколько в том, с кем она им занималась. Скользнув ладонями ниже, к его ягодицам, она поймала себя на приятной мысли о том, насколько он ладно сложён. Гермиона обхватила его ногами, боясь разорвать этот контакт хотя бы на секунду. Когда Гарри приподнялся, их взгляды встретились: её глаза — влажные, сияющие — заставили его сердце пропустить удар. Отчаянно смутившись своей уязвимости, она уткнулась взглядом в его грудь. Его тело, сухое и атлетичное, казалось ей верхом совершенства. Никакая грубая мощь МакЛаггена не шла в сравнение с этой естественной, живой силой.       Гарри смотрел на неё сверху вниз и не мог насмотреться, будто видел впервые. Осознавая, что наконец-то окончательно прозрел.       — Спасибо, — произнёс он, убирая с её лица взмокший локон.       Его собственные волосы пребывали в привычном беспорядке, зеркально отражая его строптивый нрав. Лунный свет, вновь ворвавшийся в спальню, сделал его изумрудные глаза почти светящимися, нереальными. Под этим взглядом, полным искреннего обожания, Гермиона замерла. Он никогда раньше не смотрел на неё так — не как на друга или соратника, а как на единственную женщину. Внутри всё затрепетало, как в первый раз в подростковом возрасте. Она знала его целую вечность, но сейчас, обнажённая под его телом, чувствовала себя пугающе незащищённой. Гарри обладал над ней властью, которую она не решалась признать даже перед собой. Он мог противостоять Империусу, оставаясь верным себе, а она…       Она так и не смогла преодолеть зависимость от него. Гарри оставался единственной константой в её жизни, ради которой она была готова переступить через любые принципы: ломать правила, применять запрещённую магию, идти наперекор министерской власти и даже стереть память собственной семье. Она годами возводила стены, пряча чувства в самых тёмных закоулках души, но эта хрупкая оборона рассыпалась в прах, стоило ему сделать всего один шаг навстречу.       Одна ночь стёрла статус «лучших друзей», оставив после себя пугающую неопределённость. Что ждало их на рассвете? Скомканные оправдания, пепел сожалений или нечто, что наконец сделает их свободными? Гермиона рвано выдохнула и сама притянула его для поцелуя — мягкого, с привкусом тревоги, но обещающего продолжение. Они оба знали: ящик Пандоры распахнут, и возврата к прежней, понятной жизни больше нет.       — «Спасибо»… за секс? — в её шёпоте промелькнула тень привычной иронии и скрытого вызова.       Гарри негромко рассмеялся, и в этом звуке было больше нежности, чем в любом признании.       — И за него тоже.       Новый поцелуй вымел из головы Гермионы последние обрывки мыслей. Тревоги, предчувствие тяжёлого разговора, доводы рассудка — всё это померкло. Гарри Поттер был её персональной гравитацией, и бежать от него значило бежать от собственной сути. Вся осторожность, к которой она стремилась, просто-напросто исчезала, стоило ему появиться на горизонте. По сути, всё полетело в бездну ещё тогда, в далёком девяносто первом, когда их пути пересеклись в «Хогвартс-экспрессе».       Эта ночь была соткана из безупречных мгновений. Гарри ещё не догадывался, что позже, в самые тёмные времена, он будет раз за разом прокручивать эти кадры в памяти, цепляясь за них, как за единственный способ не сойти с ума. Эти видения — порочные, нежные, ослепительно живые — станут его личным проклятием и единственным спасением. Они будут шрамами на его сердце и ядом в его крови. Они заставят его топить тоску в вине, и они же вытащат его из бездны. Галлюцинации, которые будут дарить смысл жизни и в ту же секунду вскрывать вены. Но сейчас, лишённый дара пророчества, он был просто счастлив.       Он упивался каждым движением Гермионы, чувствуя, как она принимает его в себя. Любовался тем, как лунный свет играет на её коже и запутавшихся каштановых прядях. Он растворялся в ней, меняя ритм и глубину, замирая от её ласк и отдавая себя в ответ. Слова были лишними — их молчание всегда было красноречивее любых признаний. Они провалились в тяжёлый, беспамятный сон лишь тогда, когда первые лучи рассвета коснулись подоконника.

***

      Утро безжалостно ворвалось в комнату, встретив Гарри холодной пустой постелью и липким беспокойством — странным и пугающим послевкусием чудесной ночи. Гермиона исчезла. Она ускользнула тенью, пока он спал, и этот безмолвный уход отозвался резкой болью в груди. Гарри не планировал играть в прятки с реальностью; он был готов признать всё, ведь они и так слишком долго задыхались в коконе лжи, обманывая и окружающих, и самих себя.       Прошедшая ночь расставила все точки над «и», не оставив путей для отступления. Теперь оставалось самое сложное: признаться Джинни и принять на себя весь удар. Гарри вцепился пальцами в свои непокорные волосы, чувствуя, как на смену эйфории приходит удушливая вина. Магия момента развеялась, оставив после себя лишь горькое осознание: он стал тем, кого всегда презирал. Предатель. Изменник. Человек, ударивший в спину невесту и лучшего друга. Он знал, что Рон всё ещё любит Гермиону — и это знание жгло изнутри. Таких женщин не отпускают просто так, и уж точно не забывают. Она была слишком редким сокровищем для этого серого мира.       Его оправдывало лишь одно: Гарри больше не собирался множить ложь. Это решение созрело в нём задолго до первого поцелуя. И дело было вовсе не в виски или попытке забыться. Он не опустился бы до того, чтобы использовать лучшую подругу ради минутной разрядки. Он не претендовал на святость, но и подонком не был — он был обычным человеком, запутавшимся в собственных слабостях. И теперь он наконец-то понял, чего хочет на самом деле. Не то, что диктовал долг или приличия, а то, к чему рвалась душа. Эта истина, ослепительно ясная, смела последние преграды. Хватит недомолвок. Правда, какой бы болезненной она ни была, оставалась единственным выходом из этого тупика.       Но внезапное исчезновение Гермионы подточило его решимость, посеяв в душе ядовитое зерно сомнения. А нужна ли ей была эта новая роль? Хотела ли она видеть в нём кого-то большего, чем просто верного друга?       Наскоро умывшись и обернув полотенце вокруг бёдер, Гарри спустился на кухню. Старый дом встретил его мёртвым безмолвием. Здесь не было слышно ни привычного для площади Гриммо звона тарелок, ни приглушённого ворчания портрета Вальбурги Блэк. Эта гробовая тишина казалась осязаемой, она вязким маревом давила на виски, и Гарри даже подумал, что отдал бы что угодно за брюзжание Кикимера. Любой звук был бы лучше этого вакуума, в котором его собственные мысли звучали слишком громко.       Взгляд зацепился за чашку кофе, над которой благодаря согревающим чарам всё ещё вился едва заметный пар, и клочок пергамента рядом. Тревога немного отступила. Строчки на листе слегка петляли — верный признак того, что Гермиона торопилась, — но её почерк, ставший за годы учёбы почти родным, невозможно было спутать ни с чем.       «Гарри, меня срочно вызвали на работу. Есть новости по нашему делу. Подробности при встрече. Увидимся вечером. Целую».       Целую. Последнее слово заставило его сердце пропустить удар, отодвинув на второй план все загадки их расследования. Плевать на неуязвимых оборотней или артефакты, гасящие магию, — к безумцам, жаждущим власти или бессмертия, Гарри привык с раннего детства. Это было обыденностью, фоновым шумом его жизни. Даже Хагрид вряд ли смог бы удивить его новым видом монстра. Но это лаконичное «целую» от Гермионы ощущалось как нечто совершенно иное. Обезоруживающе нежное. Дарующее надежду на счастье, которого он так долго ждал.       Вот только этой надежде не суждено было оправдаться. Несмотря на уютный запах кофе и тёплые слова на бумаге, Гарри кожей чувствовал приближение грозы. Его шестое чувство, отточенное годами выживания, буквально кричало о беде.

***

      День прошёл в тягостном ожидании, а когда вечером Гермиона не ответила на Патронус, тревога Гарри переросла в настоящую панику. Непривычное, глухое молчание подруги действовало на нервы сильнее любого крика. Наплевав на приличия, он переместился через каминную сеть прямо в её гостиную.       — Гермиона! — крикнул он, вырываясь из клубов зелёного пламени. Летучий порох забивал лёгкие, заставляя раздражённо чихнуть. — Ты здесь?       Ответом была лишь гнетущая тишина. Квартира утопала в полумраке, и этот холодный сумрак мгновенно подтвердил его худшие опасения. Тревога, грызущая Гарри с рассвета, вспыхнула с новой силой. Он проверил кухню, затем ворвался в спальню. По разбросанным на кровати вещам было похоже, что Гермиона собиралась в спешке. У неё же всегда всё было по полочкам. Оставлять подобный кавардак было вовсе не в её правилах.       Ледяной холод скользнул по позвоночнику. Пальцы до белизны сжали палочку, ожидая удара из тени, но чары обнаружения безмолвствовали: в доме не было ни души. Ни единого клочка бумаги, ни одного намёка на то, куда она могла деться. Интуиция Гарри уже не просто подавала сигналы — она била в набат.       Случилось нечто непоправимое. Как бы он ни пытался убедить себя в обратном, всё его естество вопило об опасности. Гермиона попала в беду.       Его не волновал поздний час и этикет. Чутьё, не раз спасавшее его в безнадёжных ситуациях, требовало немедленных действий. В последний раз окинув взглядом комнату и не найдя ни одной зацепки, Гарри зажмурился, концентрируясь на образе дома Кингсли, и с резким хлопком исчез, чтобы материализоваться у порога Министра.