Глава 7. На дне

      Какое-то время Гарри удавалось сохранять подобие самообладания. Он наложил жёсткое табу на любые чувства, превратившись в холодный механизм для переработки информации. Сутками напролёт он зарывался в протоколы, выбивал показания на допросах и рыскал по миру в поисках экспертов-артефакторов. Сон стал непозволительной роскошью, а литры чёрного кофе — единственным топливом.       Он балансировал над пропастью, но отсутствие трупа было для него единственным якорем, за который он цеплялся с маниакальным упорством. Гарри заставлял себя верить, выуживая остатки надежды из самой чёрной безысходности. В этой гонке он окончательно потерял моральный компас: плевал на уставы, применял запрещённую магию к подозреваемым и не гнушался сделками с криминальным дном. Однако каждый след обрывался в пустоте. Всё выглядело так, словно невидимый кукловод предугадывал каждое его движение, неизменно оставаясь на шаг впереди.       За месяцы охоты Гарри превратился в призрака, терроризирующего самое дно магического Лондона. Стоило его тени показаться в переулках Лютного, как местные забулдыги и мелкие сошки в ужасе бросались врассыпную. Его имя стало синонимом неминуемой беды.       Одержимость стала его единственной сутью. Он выпотрошил память каждого участника той роковой экспедиции, заставляя их по крупицам восстанавливать каждую секунду засады. Он пытался взять штурмом Отдел Тайн, надеясь вырвать правду у Аддисона, но даже «Герой войны» разбился о стену его неприкосновенности.       Абсолютный ноль. Время утекало сквозь пальцы, оставляя лишь горькое осознание собственного бессилия. Его уникальный дар выживать там, где другие гибли, его опыт и магическая мощь оказались бесполезны перед этой тишиной. Стена, в которую он бился, пытаясь найти Гермиону, оставалась монолитной и непроницаемой.       Это медленно уничтожало его изнутри. Вера в чудо рассыпалась в прах, а следом за ней исчезал и последний смысл продолжать это существование.       Собственная смерть больше не пугала Гарри. Напротив, после каждого тупика в расследовании он искал встречи с ней, как с избавлением. Но костлявая старуха упорно обходила его стороной. Он выходил живым из таких переделок, где другие гибли мгновенно. Вопреки здравому смыслу. Вопреки собственному желанию.       Он чувствовал себя одновременно проклятым и избранным. Как иначе объяснить этот дар — раз за разом выскальзывать из лап небытия, пока жизни вокруг него рассыпались в прах? Смерть словно играла с ним, забирая всех, кто был ему дорог, но оставляя его самого свидетелем этой бесконечной жатвы.       В минуты предельной усталости шаг за черту казался ему высшей милостью. Там, в туманном «после», его ждали те, кого он потерял: отец и мать, Сириус, Римус, Фред… Целая армия призраков, ушедших слишком молодыми.       Но исчезновение Гермионы стало ударом, затмившим все прежние потери. Он лишился не просто верного соратника и опоры. Он потерял смысл своего будущего. Судьба нанесла свой самый подлый удар, вырвав её из жизни именно в тот миг, когда он осознал: эта любовь была взаимной. Теперь тишина в ответ на его чувства была невыносимой.       Иногда волна безысходности становилась такой плотной, что Гарри всерьёз подумывал о том, чтобы покончить со всем этим одним резким движением лезвия.       Эмоции возвращались внезапно, обрушиваясь на него сокрушительной лавиной и сметая в щепки все барьеры самоконтроля.       Гарри шёл вразнос: топил горе в бутылке, ввязывался в бессмысленные драки, превращал каждое задание в кровавую бойню и плевал в лицо начальству. Внутри него кипела ярость. Он отказывался верить в её смерть, презирая фальшивые слёзы на похоронах и сухие казённые оправдания. Мир вокруг стал для него одной большой ложью.       Существовало лишь одно место, способное унять этот зуд — или, наоборот, сделать его ещё более невыносимым. Гарри возвращался туда всякий раз, когда надежда начинала гаснуть. С одержимостью безумца он обыскивал каждый сантиметр пространства, хотя знал этот интерьер наизусть. Он касался её вещей, пытаясь уловить в них отголоски её магии, искры её души.       Её лондонская квартира. Крошечное убежище, которое она свила для себя после разрыва с Роном. Здесь всё было пропитано ею.       Гарри приходил сюда, как конченый наркоман за очередной порцией отравы, зная, что после этого визита ломка станет лишь сильнее.       Он шагнул из камина в непроглядную тьму гостиной. Воздух в запертом помещении стал тяжёлым и пыльным, но в этом запустении всё ещё ощущался аромат сушёных трав и тот самый, до боли родной запах старого пергамента.       Официально Гермиона считалась погибшей уже более четырёх месяцев. Министерство закрыло дело сразу после театральных похорон. А Рон… Рон выплакал все слёзы и попытался жить дальше. Но Гарри не мог. Каждая клеточка его тела, каждое ожившее воспоминание противились этой мысли. Она не могла умереть. Не могла оставить его — это так не по-Гермионовски. Эта бредовая мысль, как ни странно, подогревала его уверенность. Или же он просто не хотел принимать горькую правду и желал быть обманутым.       Он приблизился к рабочему столу. Время здесь словно замерло: казалось, Гермиона просто вышла на кухню и вот-вот вернётся с дымящейся чашкой чая. Идеально ровные стопки книг, плотно притёртая пробка чернильницы и раскрытый блокнот. Гарри осторожно провёл кончиками пальцев по бумаге, исписанной её летящим, напористым почерком. На полях теснились аккуратные восклицательные знаки — её неизменная привычка выделять главное.       Всё, что могло хоть на йоту приблизить его к истине, он изъял ещё в первые дни. Остальное осталось нетронутым. Он выставил жёсткий ультиматум Рону, запретив приближаться к её вещам, и сам оплачивал аренду, лишь бы агентство не пускало сюда чужаков. Эта квартира превратилась в его личный храм, куда он приходил регулярно — как на исповедь.       Гарри не мог объяснить, зачем добровольно обрекает себя на это истязание. Каждый такой визит напоминал работу с проклятым пером Амбридж: слова выжигались прямо на сердце, высасывая жизненные силы. Но он не мог остановиться. Он перечитывал её ранние заметки о правах эльфов, написанные ещё до работы в Отделе Тайн, и в тишине пустой комнаты ему слышался её голос — по-учительски строгий, назидательный и до невозможного родной.       «Гарри, ты опять меня не слушаешь!» — этот призрачный упрёк, казалось, до сих пор вибрировал в застывшем воздухе.       На подлокотнике кресла всё так же лежала её рабочая мантия. Гарри схватил тяжёлую ткань, прижал к лицу, в отчаянии пытаясь уловить хоть каплю её тепла. Но ответом была лишь пустота. Ничего, кроме запаха осевшей пыли и старой ткани. Даже терпкие нотки её духов окончательно выветрились, стёртые неумолимым временем. Каждый прожитый день, словно кирпич, выстраивал стену, отделявшую его от Гермионы.       Осознание этого факта ударило под дых, выбивая остатки воздуха. Гарри забила крупная дрожь. Демоны, которых он месяцами усмирял, пряча за ледяной маской профессионального агента, наконец вырвались на волю. Неистовое, первобытное горе вперемешку с ядовитым бессилием захлестнуло сознание. Здесь, за закрытыми дверями, фасад «Героя войны» больше не был нужен. Среди её книг, исписанных свитков и батареи аптекарских склянок он наконец позволил себе роскошь быть раздавленным. Не Избранным, не легендой, а просто человеком, чьё сердце вырвали из груди, оставив на его месте лишь кровоточащую дыру.       Перед глазами калейдоскопом полыхнуло прошлое. Первый курс и её отчаянная смелость в подземельях, когда она впервые наплевала на школьный устав. Холодный ужас больничного крыла, где она лежала неподвижной статуей после встречи с василиском. Полёт сквозь время ради Сириуса и её непоколебимая вера в него на Турнире. Гневный блеск её глаз при виде Амбридж. И, наконец, те бесконечные месяцы скитаний за крестражами… Гермиона никогда не искала лёгких путей. Она не сбежала в Австралию вслед за родителями, не выбрала безопасность. Она добровольно шагнула за ним в самую бездну. На войну.       Она вырывала ради него куски из собственной жизни: стирала память близким, подставлялась под фиолетовое пламя Долохова, делила с ним последнюю корку хлеба в ледяной палатке. И какой финал уготовила ей Вселенная? Судьба просто не имела права на такую запредельную, выжигающую душу жестокость.       — Нет… Нет! — этот хриплый вскрик, полный боли и яростного отрицания, разорвал тишину пустой квартиры.       Ярость детонировала внутри, словно стихийное Инсендио. Гарри с гортанным рыком обрушил кулак на тяжёлый дубовый торшер — тот повалился, взрываясь фонтаном стеклянных брызг. Этого было мало. Внутренняя агония требовала хаоса. Он метался по комнате, сметая на пол фарфоровые чашки — те самые, из которых они пили чай целую вечность назад, — и с остервенением перевернул столик. Споткнувшись о ковёр, он со всей силы впечатал кулак в стену. Посыпалась штукатурка, костяшки вмиг превратились в кровавое месиво, но физическая боль была лишь бледной тенью той бури, что разрывала его грудную клетку.       Гарри прислонился лбом к исковерканной стене, ловя ртом воздух. Колени предательски задрожали. Великий герой, триумфатор войны, живая легенда — в этот миг он был лишь тенью человека, у которого вырвали смысл существования. Он медленно сполз на пол, прямо на чертежи и заметки Гермионы, которые теперь сиротливо разлетелись под его весом. Силы иссякли, оставляя после себя лишь пепел. Гарри закрыл лицо разбитыми ладонями и задохнулся в рыданиях.       Это не было минутной слабостью — так вырывались наружу месяцы фальшивого спокойствия, бессонных ночей и выжигающего одиночества. Судорожный, надрывный плач заполнил квартиру, в которой больше не звучал её смех. Он не собирался прощаться. Не сегодня, не в этой вселенной. Гарри вскинул голову, глядя на мир сквозь пелену слёз, и, размазав кровь по щеке, прохрипел в звенящую пустоту:       — Я найду тебя. Клянусь. Чего бы мне это ни стоило.       Это обещание предназначалось не ей — оно было дано самому себе. Без этой цели его существование превращалось в бессмысленную агонию.       Гарри просидел на полу вечность, пока мышцы не свело судорогой, а источник слёз окончательно не иссяк. Опустошённый, он заставил себя подняться. Глядя на следы своего безумия, он почувствовал, как к горлу подкатывает жгучий стыд.       Совесть болезненно кольнула: он не имел права осквернять это место своей яростью. Эта квартира была его храмом, единственной уцелевшей частью её мира. Медленно, почти ритуально, Гарри взмахнул палочкой, принимаясь восстанавливать разрушенное — деталь за деталью, возвращая святыне её прежний облик.

***

      Его жизнь превратилась в безумный аттракцион. Подъёмы и падения следовали друг за другом с тошнотворной быстротой. В одни дни он был идеальным солдатом — хладнокровной машиной, безупречно исполняющей приказы Джеккинса. В другие — опускался на самое дно, топя остатки рассудка в огневиски и запираясь в четырёх стенах, плевав на весь мир. Истерзанные нервы сдавали. Гарри заливал в себя спиртное до тех пор, пока сознание не гасло, забирая с собой и грызущую боль. Но утро неизменно приносило лишь похмельное раскаяние, которое жгло сильнее любого яда.       Жёлтая пресса смаковала каждое его падение. Газетные заголовки швыряло из крайности в крайность: от воспевания «Великого Героя» до грязных сплетен о спивающемся затворнике, которого едва ли не под руки выводили из дешёвых кабаков.       Однажды, топая домой из какого-то злачного местечка, где он в очередной раз пытался заглушить алкоголем не проходящую, ноющую боль в груди, Гарри едва не споткнулся об облезлого кота. Видавший виды разбойник — словно чёрт из преисподней неожиданно выскочил из-за стоявших за углом мусорных баков.       Гарри покачнулся, едва удержав равновесие, и шумно выдохнул сквозь зубы. Огневиски, которым он последние три часа заливал удушливую пустоту в одном из сомнительных кабаков Лютного переулка, неохотно отпускало его сознание.       — Эк тебя занесло, приятель, — хрипло пробормотал Гарри, глядя под ноги.       На него смотрели два немигающих, горящих янтарным огнём глаза, и в этом взгляде Гарри безошибочно прочитал то, в чём сам отчаянно нуждался, — надежду. Кот был тощим и потрёпанным жизнью настолько, что походил скорее на ожившее чучело, чем на домашнее животное. При более детальном рассмотрении Гарри заметил, что одно ухо у него было разорвано надвое, на морде красовался свежий глубокий шрам, а клочковатая чёрно-белая шерсть стояла дыбом, покрытая коркой из засохшей грязи и чужой крови. Кот тяжело, со свистом дышал и припадал на заднюю лапу, но в его позе не было ни капли страха. Он скалился, обнажая клыки, и глухо, утробно рычал, готовый драться до последнего, защищая свою жизнь в этой грязной лондонской подворотне. Но в глубине его глаз маячила дикая усталость и желание тепла. Гарри смотрел на этого уличного разбойника, и хмель окончательно выветрился из его головы, уступая место горькому осознанию.       Он видел в этом коте себя. Такой же изломанный, искусанный войной и судьбой. Такой же дикий, огрызающийся на весь мир, готовый броситься в драку просто потому, что это единственный знакомый ему способ выжить. Этот кот явно выгрызал своё место под солнцем каждый день, проходя через свой собственный ад. И прямо сейчас, в этом огромном равнодушном мегаполисе, он не был нужен абсолютно ни одной живой душе. Точно так же, как и сам Гарри, оставшийся один на один со своим безумным горем.       Рука Гарри машинально дёрнулась к карману, ища палочку, но он заставил себя замереть. Здесь магия не поможет. Ею нельзя было исцелить то, что болело внутри них обоих. Гарри медленно, стараясь не делать резких движений, опустился на корточки прямо в холодную дождевую лужу. Кот зашипел громче и подобрался, готовый к прыжку.       — Тише, тихо… Я не обижу, — его голос, севший и бесконечно усталый, едва перекрывал шум дождя. Он протянул вперёд ладонь — грязную, с разбитыми в кровь костяшками и въевшимися пятнами чернил. — Мы с тобой одной крови, приятель. Оба брошенные. Оба недобитые. Выжившие вопреки всему…       Кот застыл. Янтарные зрачки сузились до тонких щёлок, взвешивая искренность этого жеста. Минуту, растянувшуюся в вечность, они просто смотрели друг на друга: сломленный герой магического мира и изувеченный уличный боец. Наконец яростное рычание сменилось надтреснутым хрипом. Зверь сделал неуверенный, хромающий шаг и доверчиво ткнулся грязным лбом в раскрытую ладонь. У Гарри сжало горло. Ледяной монолит в груди, не таявший последние четыре месяца, вдруг пошёл трещинами от невыносимого, жалящего тепла. Он аккуратно, боясь спугнуть это хрупкое доверие, подхватил кота на руки. Тот оказался удивительно лёгким для своих размеров — кожа да кости. Зверь вздрогнул, но через миг окончательно сдался, пряча окровавленную морду в складках куртки и затихнув.       — Ну пошли, — шепнул Гарри, сильнее прижимая к себе грязный ком шерсти. — Пойдём домой. Будем зализывать раны вместе.       Этой ночью в мёртвом, пропахшем одиночеством доме в Годриковой Впадине впервые затеплился свет. А на кухне, разгоняя могильную тишину, уютно и обыденно запел старый чайник.       — Да уж, — проворчал Гарри, видя, как остервенело кот проглотил целую банку тунца. — Завтра вызову Кикимера, чтобы хотя бы немного привёл тебя в порядок. А пока располагайся поудобнее, дружище. Теперь у тебя есть дом.       Кот, получивший имя Аластор, не стал лекарством от горя — раны в душе Гарри всё так же ныли и кровоточили. Но теперь в его пустом существовании появился крохотный островок смысла. Обязательство, заставляющее открывать глаза по утрам. Гермиона всегда питала к котам особую слабость — она бы никогда не оставила бродягу в беде. И он не смог. То ли ради неё, то ли потому, что этот потрёпанный уличный боец был единственным, кто понимал его без слов.

***

      Молли Уизли, вопреки его разрыву с Джинни, продолжала проявлять материнскую заботу, методично засыпая его приглашениями на семейные ужины. Когда запас нелепых оправданий истощился, Гарри сдался. Он всё еще искренне любил Молли и не находил в себе сил нанести ей очередную обиду.       Нора встретила его привычным коктейлем из ароматов яблочного пирога, каминного дыма и домашнего тепла. Когда-то этот дом был для него единственным убежищем, но теперь всё изменилось. Окончательно. Навсегда. Уютное гнездо превратилось в тесную камеру, где воздух был отравлен чужим счастьем. Жизнь здесь била ключом, не считаясь с его горем. В гостиной переливался смех Флёр и Билла, на кухне привычно хлопотала Молли, а Рон… Рон делился своим рецептом выхода из депрессии. Он пытался жить дальше и даже сходил на парочку свиданий в Хогсмид.       Жизнь Уизли продолжалась. Они оплакали Гермиону, приняли её гибель как нечто трагическое и неизбежное и медленно, но верно двигались дальше. К своим целям. К своим мечтам. К своему счастью. Они, несомненно, заслуживали этого, ведь в своё время пережили не меньшую потерю в лице Фреда, но отчего-то всё внутри Гарри бунтовало, глядя на их семейную идиллию.       Он забился в самый тёмный угол, вцепившись в края скрипучего стула. Его тошнило от этой липкой, приторной атмосферы всеобщего согласия.       Похоронили. Они все её похоронили. Внутри него закрутился бешеный вихрь эмоциональных качелей. Сначала его накрыла удушливая, чёрная волна вины.       «Ты приносишь только смерть, Поттер, — зашептал вкрадчивый голос в подсознании. — Родители, Сириус, Люпин, Тонкс, Фред… Теперь Гермиона. Ты проклят. Каждый, кто встаёт с тобой рядом, сгорает дотла».       На мгновение Гарри почудилось, что земля уходит из-под ног. Рассудок услужливо подбрасывал кошмарные видения: изуродованное тело Гермионы где-нибудь в топях, её стеклянный, безжизненный взгляд… Дыхание перехватило, а к горлу подступил горький ком отчаяния. Ему захотелось закричать, броситься вон из дома, трансгрессировать на край света и пустить себе в лоб заклятие, лишь бы прекратить эту пытку. Но на смену вине пришла жгучая, колючая ярость. Гарри вскинул взгляд на Рона: тот как раз делился подробностями своего свидания с Парвати в кафе Фортескью.       «Как ты смеешь? — билась в голове ядовитая мысль. — Как ты можешь так просто заменить её кем-то другим?!»       От еды подташнивало. Гарри яростно сминал салфетку, едва сдерживаясь, чтобы не швырнуть её в лицо другу. Ему хотелось перевернуть этот ломящийся от яств стол, сорвать приклеенные улыбки с лиц собравшихся и заставить их захлебнуться такой же болью, что сжигала его самого. Это было эгоистично. Глупо. Бессмысленно. Он знал, что ведёт себя как последняя сволочь, но горе не оставило места для благодарности или понимания.       — Гарри, милый, ты же к еде не притронулся, — Молли Уизли оказалась рядом, пытаясь всучить ему тарелку с жарким. Её взгляд лучился сочувствием — тем самым невыносимым состраданием, которое он сейчас ненавидел сильнее всего. — Тебе нужны силы, ты совсем прозрачный стал. Гермиона бы ни за что не одобрила твоё…       — Я. Не. Голоден, — отрезал Гарри, и его голос, лишённый всяких эмоций, заставил Молли осечься.       Стул жалобно скрипнул и едва не повалился, когда Гарри резко встал. Не оборачиваясь на онемевших от неожиданности Уизли, он выскочил на задний двор. Ноябрьская сырость мгновенно пропитала одежду, а ледяной ветер ударил наотмашь, хлестнув по лицу колючими каплями дождя. Гарри добрёл до старого сарая для мётел, прислонился спиной к покосившейся стене и сполз вниз, впиваясь пальцами в холодную, прелую траву. Его трясло от внутреннего озноба. Одиночество сдавило грудную клетку железным обручем. Он остался один против всего мира. Весь магический Лондон поверил показаниям Аддисона. Все поверили в этот фарс. В её нелепую смерть. Все смирились. Они оплакали, закопали и… забыли.       Даже Рон опустил руки. Гарри зажмурился, и в этот момент сквозь хаос, панику и чёрную меланхолию пробилось одно-единственное воспоминание. Седьмой курс. Палатка в лесу Дин. Тот страшный вечер, когда Рон ушёл, оставив за собой лишь звон тишины. Гарри тогда сидел у входа, раздавленный, готовый опустить руки и сдаться перед мощью Волан-де-Морта. Но Гермиона вышла к нему, накинула на его плечи тёплое одеяло и просто села рядом. Она не сказала ни слова, но в её глазах была непоколебимая, абсолютная вера в него. Она верила в него наперекор всему свету, когда он сам уже считал себя мертвецом. Верила, когда он сам в себя не верил. Гарри открыл глаза.       Тьма в его душе замерла и попятилась, натолкнувшись на этот монолитный фундамент её любви и верности.       «Нет», — мысль прозвучала в голове подобно удару колокола. Он не позволит себе потерять надежду. Он отказывался быть частью этого стада, послушно верящего министерским отчётам. Ни Аддисон, ни Джеккинс, ни Кингсли — никто не убедит его в её смерти. Никто и никогда.       Если бы погиб он, Гермиона перевернула бы всю вселенную, переписала бы законы магии, но нашла бы способ его вернуть. Она бы никогда не сдалась. Она бы вытащила его с того света — в этом можно было не сомневаться. И он сделает то же самое. Он обязан сделать то же самое.       Гарри встал, жадно глотая холодный воздух. По телу, вытесняя слабость, разлилась обжигающая, яростная энергия. Он расправил плечи, бросая вызов чёрному грозовому небу. Отчаяние, до этого парализовавшее волю, сгорело, оставив после себя лишь несгибаемый стальной стержень.       — Ты жива, — сорвалось с его губ. Внутри, наперекор фактам и здравому смыслу, вспыхнуло ослепительное пламя веры. — Я знаю это. И я выжгу этот мир дотла, но найду дорогу к тебе.       Он не вернулся в дом. Он развернулся и с громким хлопком трансгрессировал прямо с заднего двора. Больше никакого уныния. Никакого алкоголя. Никаких сомнений. Он снова и снова продолжал давать себе эти обещания после каждого падения на дно. Снова и снова буквально за шиворот вытаскивал себя из ямы безнадёги.       В его руках по-прежнему оставались имя, связи и неограниченный доступ к ресурсам «Авангарда Света». Плевать, что прошлые зацепки вели в тупик, он будет пробивать новые тоннели в этой пустоте, пока не нащупает выход. Пускай на это потребуются годы — без Гермионы время для него всё равно потеряло всякую ценность.       Рон пытался достучаться до него, предлагал помощь, но Гарри лишь глубже зарывался в свою скорлупу. Между ними пролегла пропасть: они выбрали разную веру. Рон смирился с потерей, признав поражение, и настойчиво тянул Гарри за собой в этот мир «здорового забвения». Это действительно был более здоровый путь, но Гарри не хотел «выздоравливать».       Для него это пахло предательством, но он понимал: он не вправе требовать от друга похоронить себя заживо. Каждый спасался как мог. Единственным выходом было дистанцироваться, чтобы чужое здравомыслие не отравляло его собственную, безумную надежду.       У него была своя истина, и он не собирался отрекаться от неё, даже если вся магическая Британия будет считать по-другому.