Глава 9. Сокровище

      Вторжение было резким — так эффективнее. Сознание Страйка распахнулось, выбрасывая калейдоскоп тошнотворных образов: разорванная плоть, жёлтые клыки Сивого, ночная охота на кричащих людей. Гарри продирался сквозь этот мусор, пока не нащупал стержневое воспоминание.       Допросная комната Аврората. Сивый в магических кандалах. Старое помещение, ещё до реконструкции. Большинство тех авроров давно уволены или стёрты из системы в ходе чисток Бруствера. Выходит, это была команда, которую ещё не успели сменить на новую. Команда, имеющая власть до момента вступления Кингсли на пост Министра.       Страйк, тогда выглядевший совсем мальчишкой, испуганно забился в угол. Фенрир, даже скованный, источал первобытную угрозу, не скрывая оскала. Внезапно дверь со скрипом отворилась, и в комнату вплыло розовое пятно. Приторно-сладкий аромат дешёвых духов и фальшивая улыбка, от которой Гарри передёрнуло. Он почувствовал, как внутри вскипает ледяная ярость. Если и был на свете человек, которого он ненавидел наравне с Волан-де-Мортом, то это была она — Долорес Амбридж.       Тогда она ещё не была изгнана на задворки бюрократии. Одним кивком она выставила авроров за дверь, оставаясь один на один с арестованными монстрами.       — Я не стану гадать, как тебе удалось выжить в той яме, мерзкое животное, — её голос звенел фальшивым колокольчиком. — Пережить бойню и тут же попасться этим министерским идиотам — надо было постараться так облажаться. Но слушай внимательно. Я вытащу тебя. Сниму обвинения и прикажу открыть конвойную клетку, пока ещё могу это сделать. Но ты задолжаешь мне услугу, Сивый. И цена будет высокой.       — Какая цена? — Сивый мгновенно сообразил, что это его единственный путь к спасению. Передача власти новой администрации должна была состояться со дня на день, и тогда его ждал лишь поцелуй дементора или любая другая быстрая расправа.       — Мои возможности обширны. Ты получишь свободу, золото, артефакты и надёжные убежища, — Амбридж чеканила слова, глядя на зверя с холодным расчётом. — У тебя будет время, чтобы оправиться. Но взамен ты дашь мне армию. Мне нужен кровавый хаос на улицах. Тотальный беспорядок.       — И зачем тебе эта бойня? — Фенрир прищурился, пытаясь разглядеть ловушку. Он был истощён, а новая сила, пульсирующая в жилах после поедания Реддла, ещё не подчинялась ему полностью — именно эта минутная слабость привела его в камеру.       — Эти выскочки-герои вот-вот лишат меня всего. Они грезят Азкабаном для меня и моих союзников, — лицо Долорес исказилось в гримасе фальшивого сострадания. — Но ты станешь их главной проблемой. Ты отвлечёшь их. Подорвёшь авторитет новой власти. Я готова ждать. А когда горы трупов станут слишком высокими, народ сам потребует сильной руки. И я вернусь. Поверь, в магическом мире хватает влиятельных людей, готовых щедро спонсировать врагов Поттера.       — Я в игре, — прорычал Сивый, обнажая клыки в хищной усмешке.       Амбридж шагнула к нему, и в тусклом свете допросной её лицо походило на восковую маску.       — Руку, — скомандовала она, вынимая палочку. — Непреложный обет станет гарантом нашей честности.       Такого удара Гарри не ожидал. Его буквально вышвырнуло из сознания Страйка обратно в реальность. Детали заговора лихорадочно выстраивались в безупречную и жуткую цепочку, но на рефлексию не осталось ни секунды. Свод над головой жалобно хрустнул, и на плечи посыпался густой поток песка и камней. Медлить было равносильно самоубийству. Схватив обмякшее тело Страйка, Гарри рванул пространство на себя и исчез в вихре трансгрессии, направляясь в дом, завещанный ему Сириусом.      

***

      Вопросов оставалось слишком много, чтобы надеяться на правосудие. Гарри не пошёл к Кингсли и не выдал Страйка «Авангарду», вместо этого он превратил подвал на площади Гриммо в камеру допросов. Ответа на главный вопрос Гарри так и не получил, парень ничего не знал про Гермиону Грейнджер. Он был лишь в курсе основных планов Сивого. Но Гарри не сдавался. Это дело обрастало новыми интересными подробностями и в клубке этих хитросплетений требовалось не упустить главного. Ту самую невидимую ниточку, которая приведёт его к ней.       Несколько дней Гарри буквально выжимал из оборотня крупицы информации, не давая ни секунды покоя ни ему, ни себе. Когда стало ясно, что Страйк пуст, Гарри передал его под надзор Кикимера. Старый эльф буквально расцвёл от осознания собственной значимости — хозяин наконец-то доверил ему по-настоящему серьёзную миссию. Кикимер подошёл к поручению с пугающим рвением. Теперь к уже привычным кандалам добавилась древняя, вязкая магия домовиков, опутавшая Страйка невидимым коконом. Пленник, глядя на фанатичный блеск в глазах эльфа и его грозный вид, решил не испытывать судьбу и затаился, боясь лишний раз вздохнуть. Он был жив, его неплохо кормили, а о побеге он уже и не мечтал.       Открывшаяся правда ошеломляла. Пока нынешнее правительство списывало Долорес Амбридж в архив истории, она, затаившись в тени бюрократии, плела сети для полномасштабного государственного переворота.       Гарри не питал иллюзий: узнай Кингсли о её заговоре, и остаток своих дней Долорес провела бы в самой тёмной камере Азкабана. Но этого было катастрофически мало. Политические распри и проблемы Министерства никогда не занимали в списке приоритетов Гарри первые места. Он всегда сражался за идею, за собственные принципы и родных людей. А сейчас и подавно им двигали глубоко личные мотивы.       Копаясь в памяти Страйка, Гарри всё же наткнулся на одну деталь, заинтересовавшую его гораздо больше всего остального. Информацию, которая для него перевешивала любую борьбу за власть и интриги чиновников. Ту самую зацепку, ради которой он был готов сжечь весь мир. Пазл по-прежнему зиял пустотами, но его разрозненные фрагменты наконец начали складываться в единую, пугающе ясную картину. Это было старое и единичное воспоминание, на первый взгляд вполне обычное, но феноменальная интуиция Гарри твердила: это оно!

***

      Сумерки медленно затапливали заросшую лощину, кутая приземистый домик в колдовской сиреневый туман. Здесь, вдали от министерских глаз, Долорес Амбридж создала свой личный бастион безопасности — идеальное место для встреч с подонками всех мастей и хранения опасных секретов. Снаружи дом выглядел до тошноты невинно: остроконечная крыша в объятиях декоративного плюща и кружевные решётки на окнах, вызывающие ассоциации с приторной кондитерской глазурью. Розовые занавески за стёклами лишь довершали эту гротескную картину. Страйк посетил это логово лишь единожды, сопровождая Сивого, но его памяти хватило, чтобы Гарри безошибочно вычислил координаты этой «сахарной» западни.       Пальцы Гарри, сжимавшие палочку, едва заметно дрожали от колоссального напряжения. Сердце сбивалось с ритма, а холодный пот катился по вискам — это было не физическое изнеможение, а предчувствие финала. Последний шанс. Ошибка здесь означала бы полное крушение: возвращение в мёртвую точку без единого шанса на новый след. Ресурс Страйка был исчерпан — парень выпотрошил свою память дочиста, да и вряд ли он обладал ментальными щитами, способными выстоять против яростной легилименции одного из лучших агентов «Авангарда Света», коим являлся Гарри.       Атмосфера вокруг дома была пропитана магией, вязкой и сладковатой, точно патока — Долорес окружила своё гнездо мощнейшими щитами. Гарри чувствовал, как пространство сопротивляется каждому шагу, словно он продирался сквозь невидимую ватную стену. Тихое «Алохомора» разбилось об охранные чары — замок ответил лишь издевательским щелчком. Потеряв терпение, Гарри ударил «Редукто» по дверным петлям. Дверь чёрного входа поддалась, оседая внутрь с тяжёлым, влажным вздохом.       Нос защёкотал навязчивый запах лаванды, смешанный с пылью и тошнотворной сладостью. Гостиная, залитая холодным сиянием магических ламп, пугала своим выверенным порядком. Котята на розовых обоях резвились в золочёных рамах без единого звука, но их маленькие глазки-бусины следили за Гарри с пугающей, почти человеческой осознанностью.       — Гермиона? — сорвалось с губ едва слышным выдохом.       Ответом была лишь тишина, от которой по коже пробежал мороз. Сомнения начали грызть изнутри: а что если Страйк всё же солгал? Что если он просто заманил его в ловушку? Что если результатом снова окажется глухая монолитная стена. Гарри боялся. Он боялся очередного тупика во сто крат сильнее любых неубиваемых монстров, ожившего Волан-де-Морта или стаи дементоров. Он смертельно устал брести в этой кромешной темноте. Он боялся, что очередной провал просто убьёт его.       Гарри двигался по мягким коврам подобно тени, стараясь не издавать ни звука. Впереди была ещё одна дверь. Секундное колебание — и он толкнул её, оказываясь в просторной комнате. По периметру здесь кипели котлы, выпуская струйки густого пара, а в самом центре возвышался массивный стол, заваленный кипами исписанного пергамента. Это была не просто комната — это была тайная лаборатория, скрытая в самом сердце розового кошмара.       Гарри рванулся к столу, вскидывая палочку с тихим «Люмосом». Когда свет упал на исписанные листы, сердце пропустило удар: по пергаменту бежали те самые рунические вязи. И почерк — стремительный, острый, до боли родной. Дыхание перехватило, а ноги налились свинцом. Он столько месяцев жил этим призрачным видением, так исступленно молился о нём, что теперь боялся даже дышать, боясь, что морок рассеется. Он осторожно коснулся пальцами бумаги — чернила мазнули по коже тёмным следом. Свежие. Ещё влажные. Внутри всё задрожало от безумного, ослепляющего облегчения.       Смертоносная синяя вспышка, впившаяся в столешницу в паре сантиметров от пальцев, мгновенно вымела из головы эйфорию. Гарри отпрянул, чудом удержав равновесие. Он резко развернулся, вскидывая палочку, готовый стереть врага в порошок. Но, едва его глаза увидели цель, рука безвольно опустилась.       Гермиона медленно выступила из глубокой тени в углу. В её походке появилась странная, чужая грация, лишённая привычной порывистости. Непокорные кудри, которые Гарри так любил, теперь были безжалостно стянуты в тугой узел, а лицо напоминало безупречное фарфоровое изваяние, лишённое эмоций.       Гарри замер, боясь спугнуть это видение. Ему казалось, что реальность истончилась, и любая ошибка заставит её окончательно рассыпаться в прах.       — Герм… — голос сорвался на хрип. — Родная моя… Ты жива…       — Ты не должен был приходить сюда, — отчеканила она ровным, безжизненным тоном, будто зачитывала рецепт зелья. Её палочка снова взметнулась вверх.       — Экспеллиармус!       Гарри едва успел уйти с линии огня: красный луч вдребезги разнёс фарфоровую безделушку на столике. Осознание пришло мгновенно. Он слишком хорошо знал Гермиону, чтобы не понять, что именно сейчас с ней происходит.       В этот момент внутри неё разверзся ад. Её истинное «Я», замурованное в ледяной темнице собственного разума, исступленно билось о невидимые преграды.       «Это же Гарри! — кричало всё её существо. — Стой! Очнись!»       Но ядовитый шёпот Амбридж, пустивший корни в её голове, заглушал всё остальное, монотонно диктуя: «Защищай тайну. Устрани помеху. Подчиняйся».       Очередной проклятый росчерк пролетел в волоске от его груди. Гарри машинально дёрнулся, но палочка в его руке оставалась неподвижной. Будь в этой лаборатории хоть капля света, Гермиона увидела бы в его глазах такую невыносимую боль, что она могла бы разрушить любые чары.       — Герм, борись! Ты можешь. Ты сильная.       — Дерись со мной! — вдруг сорвалась она на крик, и в этом голосе, полном муки, Гарри, наконец, услышал свою Гермиону. — Прошу, отвечай!       Она видела, как он вскидывает пустые ладони в защитном жесте, видела его отказ от боя, но её собственное тело больше не принадлежало ей — пальцы послушно выводили в воздухе фигуру очередного проклятия. Это был затяжной прыжок в бездну, кошмар наяву, в котором ты отчаянно хочешь крикнуть «Стой!», но горло скованно льдом. Её разум превратился в идеальный карцер.       — Хватит, — выдохнул он, и его палочка с сухим стуком покатилась по полу. — Я не стану сражаться против тебя, Гермиона. Никогда.       — Прекрати! Защищайся, чёрт тебя дери! — в её крике сквозила неприкрытая паника.       В уголках глаз, вопреки ментальным оковам, вскипели слёзы — крошечный, но яростный бунт против диктатуры Амбридж. Это была единственная доступная ей форма восстания. На долю секунды рука дрогнула. Луч «Остолбеней» ушёл выше цели, в пыль разрывая фарфоровую тарелку с розовым котёнком. В этот самый миг вспышка ослепительной боли пронзила череп, словно раскалённая игла. Но именно эта боль, резкая и настоящая, наконец пробила брешь в тумане чужой воли.       — Я не буду… я… не…— сорвалось с её губ, но туман Империуса снова сомкнулся над ней, холодными тисками. Черты лица Гермионы мгновенно застыли, превращаясь в бездушную маску, и она начала механически выговаривать слоги Непростительного заклятия. Глубоко внутри её сознание билось в истерике, а душа захлёбывалась от безмолвного крика.       — Авада…       — Я люблю тебя, Гермиона, — выдохнул Гарри. Он не отвёл взгляда, продолжая смотреть прямо на неё. В этот миг тонкий луч лунного света разрезал полумрак лаборатории, упав прямо между ними.       Это признание ударило по куполу Империуса мощнее любого разрушительного проклятия. Внутри Гермионы всё перевернулось: ватное марево в голове столкнулось с яростной вспышкой ослепительного, обжигающего света. Властный голос Амбридж, секунду назад казавшийся истиной в последней инстанции, вдруг сорвался на жалкий, визгливый писк и затих.       Смертоносная формула оборвалась на полуслове. Руки задрожали, а из глаз, сметая последнюю плотину льда, хлынули потоки слёз.       В мозг ворвались воспоминания — полёт на гиппогрифе, танец в палатке, горячие поцелуи Гарри во время их совместной ночи — она обрушила их на голос Амбридж. Её пальцы побелели, сжимала палочку так, что дерево жалобно скрипнуло. С губ сорвался не выкрик заклинания, а хриплый, надрывный стон. Палочка выпала из её ослабевших пальцев, глухо стукнув по розовому ковру. Гермиона пошатнулась, её колени подогнулись. Весь ужас последних месяцев, вся тяжесть чужой воли и, наконец, осознание слов Гарри обрушились на неё разом.       — Гарри… — выдохнула она. Это было первое слово, сказанное её собственным голосом, а не механическим эхом Долорес.       Возможно те, кто не знал её так близко, не заметили бы этой разницы, но для Гарри этот звук стал лучшей музыкой на свете: она смогла. Победила. Впрочем, тень сомнения ни разу не коснулась его сердца — он мог разувериться в целом мире, но только не в своей Гермионе.       Она рванулась к нему, не чуя под собой ног, и буквально рухнула в его руки. Её тело содрогалось от рыданий, смывающих остатки долгого, непосильного плена.       — Идиот, — всхлипывала Гермиона, вжимаясь в его грудь. — Почему? Почему ты не защищался?       Гарри всё ещё боялся пошевелиться. Ему до конца не верилось в произошедшее. Он боялся, что это всего лишь прекрасный сон, и сейчас он рассеется в выкинет Гарри в ужасающую реальность. Он снова проснётся один одинёшенек в своём персональном аду — там, где нет Гермионы. Там, где все пути идут не туда. Там, где он раз за разом терпел неудачу в её поисках.       — Я не мог причинить тебе вред. Не хотел рисковать, — язык с трудом поворачивался во рту.       Гарри бережно вытащил из её прически заколку, позволяя каштановым кудрям рассыпаться, и зарылся в них лицом. Он жадно вдыхал аромат её волос — тот самый, родной, который пытался воскресить в памяти каждую ночь.       — Я же часто сражаюсь инстинктивно…       — Гарри, я же почти произнесла… я могла тебя убить! — она буквально содрогалась в его руках, не в силах остановить поток слёз.       Он ничего не ответил, лишь сильнее сдавил её в объятиях, словно пытаясь срастись с ней воедино. Каждое биение его сердца теперь отстукивало одну-единственную фразу: «Жива. Настоящая. Моя».       — Прости меня, — прошептал он ей в макушку. — Прости, что заставил тебя ждать так долго.       — Я… я чудовище… — её голос сорвался на хрип. — После всего, что я делала… я не стою тебя. Я была их инструментом, Гарри. Я помогала им!       Он заставил её отстраниться, твёрдо сжав ладонями хрупкие девичьи плечи.       — Гермиона, смотри на меня, — в его голосе зазвучал металл, не терпящий возражений. В лунном сиянии её глаза казались бездонными провалами. — Выкинь этот бред из головы. Ты — самый чистый человек, которого я встречал. Ты ни в чём не виновата. Слышишь? Ни в чём! Империус ломает волю, и никто не вправе винить тебя за то, что твоё тело тебе не подчинялось.       — Но ты! Ты же сопротивляешься ему! — она почти кричала, захлёбываясь отчаянием. — Ты можешь бороться, а я сдалась… я оказалась слабой!       — Ты ошибаешься, — Гарри мягко, но уверенно улыбнулся, и в его взгляде промелькнула гордость. — Ты только что сделала невозможное. Ты не убила меня, когда тебе приказали. Ты победила саму магию.       Гермиона резко отпрянула, разрывая контакт, и вцепилась пальцами в собственные волосы.       — Дурак! Ты хоть понимаешь, на какой риск пошёл? Я… я реально могла применить к тебе Непростительное! Я могла! Понимаешь?!       — Но не применила, — Гарри снова сократил дистанцию, его голос обволакивал спокойствием. — Я всегда верил тебе больше, чем самому себе. И верю до сих пор. Пойдём отсюда, Герм. Эти месяцы были сущим адом, и я не намерен терять больше ни секунды без тебя.       Его слова — такие тёплые, долгожданные проникали в самое сердце, бережно касаясь её израненной души. Гермиона всхлипнула, медленно опуская руки. Она ещё не до конца осознала, что свободна. Что её воля, её сознание теперь полностью в её власти и ей больше не придётся творить ужасные вещи, подчиняясь приказам Амбридж. Перед глазами замелькали картины её вынужденного предательства: котлы с запретными эликсирами, исцеление монстров, рунные вязи, превращённые в смертоносные ловушки для невинных людей. Ей хотелось рвать на себе волосы. Стереть память. Или просто рыдать не переставая. Вся её жизнь была посвящена борьбе со злом, и осознание того, что её гений стал инструментом этого самого зла, причиняло почти физическую боль. Теперь её руки были в крови — и от этого невозможно было отмыться.       — Нам пора, — он протянул ей ладонь, призывая оставить это место.       — Погоди, — Гермиона резко нагнулась, пальцы мёртвой хваткой вцепились в палочку. — Конфринго! Экспульсо! Редукто!       Серия вспышек полоснула по комнате с неистовой скоростью. Столы разлетались в щепки, котлы со звоном лопались, выплёскивая ядовитое варево, а стеллажи с флаконами превращались в фонтаны из стекла и дыма. Гермиона методично крушила всё, к чему прикасалась в плену.       — Я не оставлю этой твари ни капли своих трудов! Ни одной формулы! — её голос звенел от ярости. — Я хочу уничтожить её! Собственными руками!       — Зачем размениваться на мелочи? Давай сровняем этот притон с землей полностью, — невозмутимо предложил Гарри. Он видел её огонь и понимал: сейчас ей нужно не утешение, а чистое, исцеляющее разрушение. И он с радостью готов был позволить ей это. Крушить, взрывать, жечь напалмом — всё, что угодно. Он бы без единого сомнения принёс бы ей голову Амбридж на подносе, если бы это могло хоть немного облегчить её боль.       — Да, — её голос окреп, когда она последовала за ним.       Эта сахарная тюрьма, скрывавшая за розовым фасадом полгода её жизни, не заслуживала ничего, кроме пепла. Разгромить лабораторию было лишь началом.       Гарри и сам ощущал почти физическую потребность выпустить Адское пламя, чтобы очистить этот мир от «пряничного» логова Амбридж. Было жаль, что самой хозяйки не оказалось на месте, но он знал — это лишь вопрос времени. Прошлый Гарри умел прощать, но тот человек остался в пустой могиле на кладбище. Розовая жаба совершила роковую ошибку, посягнув на то, что было ему дороже жизни. Теперь Азкабан виделся ему неоправданным милосердием. Агент «Авангарда» внутри него требовал окончательного решения: зло нужно было не судить, а выжигать под корень.

***

      Старый коттедж в Годриковой Впадине встретил их гулкой ночной тишиной. Гермиона обвела взглядом комнаты: всё осталось точно таким же, каким она видела это место в их последнюю ночь. Время здесь словно застыло, отказываясь двигаться дальше без неё.       — Ты так и не обставил дом, — тихо произнесла она. Голова после резкого прыжка в пространстве всё ещё шла кругом, а руки Гарри, только что выпустившие её из объятий, казались единственным якорем в реальности.       — Не видел в этом смысла… пока тебя нет рядом.       — Гарри… я просто… не могу… — Гермиона бессильно прислонилась к стене. Силы окончательно оставили её, и она зажмурилась, отчаянно пытаясь подавить новую волну подступающих рыданий.       Ярость, подпитывавшая её во время разгрома дома Амбридж, внезапно иссякла, оставив после себя лишь мертвящую пустоту. Гермиона не представляла, как вернуться к нормальной жизни, как снова смотреть людям в глаза после всего того зла, к которому приложила руку. Страх парализовал её. Она боялась, что надлом внутри слишком велик, что она снова сорвётся и потеряет власть над собой. Липкий, холодный ужас от осознания того, что твоя воля больше тебе не принадлежит, теперь навсегда запечатан в её памяти. Она чувствовала себя жалкой.       Сломленной. Оскверненной. Непоправимо испорченной.       Амбридж нанесла удар в самое уязвимое место — ударила по её самооценке, лишила её веры в себя. Гермиона, чьим главным оружием всегда был интеллект, не могла смириться с тем, что её блестящий ум стал инструментом в руках врагов.       Глядя на неё, Гарри чувствовал, как его собственное сердце крошится на куски. Он понимал каждое её невысказанное слово, каждую судорогу боли, но сознавал свое бессилие. Он знал: Гермиона не примет жалость. Она всегда была слишком гордой, стойкой и сильной. Она слишком привыкла нести своё бремя в одиночку, не допуская никого к своим ранам.       — Герм, слышишь… всё наладится. Мы разберёмся с этим. Вместе, — тихо произнёс он, тщательно подбирая слова, чтобы не ранить её ещё сильнее показным сочувствием.       Её ресницы дрогнули, и, когда веки распахнулись, она столкнулась с его взглядом. Гарри. Он стоял совсем близко, глядя на неё своими удивительными глазами цвета молодой весенней листвы. До боли родной. Мужественный. Красивый. Благородный. Сильный и бесконечно добрый. Она любила его почти всю жизнь, с тех самых пор, как они делили школьную скамью, и никогда не смела надеяться на взаимность. Тот короткий миг их счастья казался ей величайшим даром…       Но сейчас всё это лежало в руинах. Гарри заслуживал иного: женщину со стальным стержнем внутри, а не ту тень, в которую она превратилась после месяцев плена. Теперь даже собственные мысли казались ей чужими. Каждая из них заставляла её внутренне сжиматься от пугающего вопроса: её ли это голос звучит в голове или очередная ядовитая установка извне?       Слова застряли в горле. Он пришёл за ней. Спас её, в очередной раз поставив на кон собственную жизнь. Гермиона понимала: пока магическая Британия зачитывала некрологи, только Гарри продолжал пробиваться к ней сквозь тишину. Ради этого он наверняка растоптал собственные принципы, сжёг мосты и нарушил каждый существующий протокол. Он действовал не по уставу, а по велению сердца, рискуя всем: карьерой, будущим, самим собой. Ей хотелось выплеснуть всё, что накопилось в душе, но спазм в груди не давал вздохнуть.       Он был её мечтой. Смыслом. Её личным героем. Она любила его до боли, до безумия. Но сейчас ничего не могла ему дать. Она чувствовала, как падает в пропасть, и боялась увлечь его за собой в этот вязкий мрак. В нынешнем состоянии она не принадлежала даже себе, не говоря уже о ком-то другом. Гермиона охотнее согласилась бы снова оказаться под ножом Беллатрисы, чем чувствовать это — потерю собственного «я». Империус не зря считался абсолютным злом: он не просто подчинял, он методично ломал психику. Он ломал личность.       — Прости меня… — едва слышно выдохнула она. — Мне нужно побыть одной. Отдохнуть.       — Разумеется. Спальня готова, — Гарри коротко кивнул, стараясь скрыть разочарование. — Я не стану тебя беспокоить.       — Гарри, дело не в тебе, — она с трудом сглотнула вязкий ком слёз, чувствуя, как внутри нарастает ненависть к самой себе. Она видела, как больно ему бьёт в лицо этот холод, эта стена, которую она выстроила между ними. Он заслуживал объятий, благодарности, тепла — всего того, что она сейчас просто не могла из себя выжать. Страх, порождённый долгим подавлением воли, всё ещё сковывал её сердце, и Гермионе казалось, что ей придётся заново осваивать саму науку чувствовать себя и доверять себе. — Мне просто необходимо…       — Всё нормально, — он легко коснулся губами её щеки и тут же отстранился, обрывая мимолетный контакт. Каждая секунда вдали от неё была для него мукой, но Гарри понимал: сейчас любая настойчивость станет для неё продолжением насилия. Он уважал её немую просьбу о личных границах. — Не оправдывайся, Герм. В этом нет нужды. Я устроюсь на кухне, как раз накопилась гора материалов, которые требуют детального изучения.       Гермиона коротко, благодарно кивнула и пошла вверх по лестнице. Тело била мелкая дрожь. Она до крика скучала по Гарри, мечтала раствориться в его руках и забыть всё как страшный сон, но страх оказался сильнее. Страх окончательно сломаться на его глазах, превратившись в жалкую обузу.       Она ощущала себя пустой оболочкой, а в её памяти Гарри всегда тянулся к сильным, цельным личностям. Он никогда не любил слабых женщин. А она сейчас была именно такой — потерявшей опору, жалкой, бракованной. От её прежней уверенности не осталось и следа — только пепел и моральное истощение. Ей жизненно необходима была эта пауза, чтобы собрать себя по кускам.       Чтобы снова стать достойной его. Чтобы вернуть себе прежнюю себя.