Глава 9. Знания, почерпнутые из книг, всегда поверхностны

Что касается каллиграфии, Е У никогда не требовала от брата и сестры Дуань писать много, но требовала писать красиво. Дуань Яньжань, будучи девушкой со спокойным и мягким характером, умела сохранять душевное равновесие. К пятнадцати годам она в совершенстве овладела всеми тонкостями стилей кайшу, чжуаньшу, синшу и цаошу, которым обучала её Е У. Особенно хорошо ей давались любимые наставницей стиль «тонкого золота» и почерк Ми Фу[1]. Её иероглифы выходили изящными и утончёнными, лишёнными вульгарности, что, естественно, радовало Е У. [1] Ми Фу — знаменитый китайский каллиграф и художник эпохи Сун, известный своим эксцентричным стилем. На этом фоне Дуань Шаоянь казался Е У «лишённым корня мудрости», «гнилым деревом, непригодным для резьбы» и просто «безнадёжным случаем». Этот человек был прямым и жёстким, словно ледяная скала или кусок дерева, и почерк его был таким же скучным. Сколько бы она ни вкладывала сил, хорошо у него выходил только уставной кайшу. Конечно, его кайшу был безупречен: под маской древних стилей скрывалась сила Янь Чжэньцина и Лю Гунцюаня[2]. Штрихи были мощными и холодными, структура знаков — величественной и героической. От строк веяло суровым достоинством, внушающим трепет без гнева. [2] Янь Чжэньцин и Лю Гунцюань — великие каллиграфы эпохи Тан, чьи стили (Янь — мощный и широкий, Лю — костистый и строгий) считаются эталоном кайшу. Но Е У это не нравилось. Всякий раз, желая помучить его, она заставляла его писать стиль «тонкого золота» или «бешеную скоропись»[3]. Глядя на его высокую прямую спину, на то, как торжественно и серьёзно он сидит за столом, вынужденный выводить эти слишком фривольные и изящные иероглифы, она испытывала необъяснимое злорадство. [3] Бешеная скоропись [狂草] — самый экспрессивный и трудночитаемый стиль каллиграфии. Ей казалось, что она издевается над ним, ставит его в тупик. «Ну что, мелкий ублюдок, думаешь, я не найду на тебя управу?» Мелкий ублюдок закончил писать. Он поднял бледное изящное запястье, положил кисть, встал и, равнодушно глядя на Е У, произнёс: — Наставница, готово. — Оставь, я посмотрю. Виноград она уже доела и теперь грызла банан. Жуя на ходу, она ленивой походкой подошла к столу. На чистой рисовой бумаге красовался всё тот же жестковатый и лишённый игривости «стиль Дуаня», имитирующий «тонкое золото». Аккуратно было выведено: «Кто видел море, тот не ценит рек, Кто был на Ушань, не заметит облаков. Сквозь цветы прохожу, оглянуться ленюсь, Наполовину — ради Дао, наполовину — ради тебя».[4] [4] Стихотворение Юань Чжэня — классические строки о верности и незаменимости любимой. Это стихотворение Юань Чжэнь написал в память о своей любимой покойной жене Вэй. Оно было полно трагизма и глубокого чувства, заставляя читателя сокрушаться. Е У, конечно, поняла, к чему он выбрал именно эти строки, и от злости едва не откусила себе язык. Дуань Шаоянь стоял рядом, прислонившись к книжному шкафу и скрестив руки на груди. Один рукав был закатан, обнажая рельефные мышцы предплечья. В его ясных глазах мелькнула насмешка. — Наставница, чувства господина Юаня к супруге были глубоки и искренни. Эти пять стихотворений «Скорбь разлуки» полны любви. Как они, по-вашему, в сравнении с «сердцами, подобными клею и лаку»? Достойны ли вашего внимания? Лицо Е У стало чернее дна котла. Она застыла на месте, затем яростно откусила последний кусок банана и, даже не проглотив, с набитым ртом повернулась и испепелила Дуань Шаояня взглядом. — Вон. Дуань Шаоянь лишь прохладно улыбнулся, не принимая её слова всерьёз. Его взгляд то и дело скользил по её алым губам, в которых исчезал фрукт. — Не уйдёшь ты — уйду я. С этими словами Е У развернулась и широким шагом направилась к двери. Это возмутительно! В детстве он хотя бы знал, что такое уважение к учителю. Пусть и был холоден, но вежлив. Но с тех пор как «Босс» эволюционировал из детской формы во взрослую, её жизнь становилась всё хуже и хуже. А теперь, когда Дуань Яньжань в отъезде, этот негодный ученик совсем распоясался и готов сесть ей на шею! Пылая гневом, она подошла к двери, дёрнула ручку и обнаружила, что та не поддаётся. Голос Дуань Шаояня лениво прозвучал у неё за спиной: — Я же говорил? Дверь заперта, ключ у меня. — …Открой дверь. — Пока не закончим урок, ты никуда не пойдёшь. Е У была готова взорваться: — Дуань Шаоянь! Это незаконное лишение свободы! Дуань Шаоянь равнодушно парировал: — Наставница, среди предметов, которые ты преподаёшь, права нет. Так что садись и будь паинькой, продолжай учить меня каллиграфии. Этот мужчина, хоть и красив, но подл до безобразия! Е У едва не плевалась кровью от ярости, руки её дрожали. Она стояла и сверлила взглядом невозмутимого Дуань Шаояня, мысленно повторяя мантру: «Великий человек не помнит обид мелких людей, в животе премьер-министра и лодка проплывёт». Наконец, униженно прикусив губу, она расправила плечи, собрала остатки достоинства, подошла к столу и снова взяла в руки работу ученика. Справедливости ради, его «тонкое золото» стало намного лучше. Хотя штрихи всё ещё были холодными и суровыми, полными мужской силы, в откидных чертах появилась некая мягкость. Е У посмотрела на лист, потом вспомнила, как нагло Дуань Шаоянь пользуется отсутствием сестры, чтобы издеваться над наставницей, и только что подавленный гнев вспыхнул с новой силой. Ладно, не ухожу так не ухожу. Но раз я остаюсь, тебе тоже сладко не будет. Вжик-вжик-вжик! Е У в мгновение ока разорвала лист с каллиграфией на клочки, скомкала их в ладони и лёгким движением отправила в корзину для бумаг. Она подняла лицо и, стараясь выглядеть небрежно, но с максимальным презрением посмотрела на спокойного Дуань Шаояня. — И это ты называешь стилем «тонкого золота»? Дуань Шаоянь промолчал, лишь бросил равнодушный взгляд на корзину, а затем снова посмотрел на Е У. Е У процедила сквозь зубы: — Я чуть не испугалась от такого убожества. Она резко выдвинула стул и с грохотом села, решив показать этому бунтарю, кто здесь учитель. С мрачным лицом она махнула рукой: — Расстели бумагу, разотри тушь. В этом мире мало кто мог приказывать молодому господину Дуаню готовить письменные принадлежности. Дуань Шаоянь взглянул на неё, но не рассердился. Он молча взял любимый набор Е У и начал растирать тушь в тушечнице. Его пальцы, длинные и мертвенно-бледные, сжимали брусок туши, и на чёрном фоне это смотрелось очень красиво. Его сосредоточенный вид тоже был притягателен: чёткий, холодный подбородок, прямой нос, слегка сжатые губы, длинные чёрные ресницы, опущенные, словно две шёлковые завесы, скрывающие тёмные глаза. Даже сквозь пелену гнева Е У невольно залюбовалась им. Этот мужчина, конечно, сволочь, но красив, зараза. Когда он закончил и положил брусок туши, его жест заставил её сердце дрогнуть. Е У засмотрелась на его руки и, задумавшись, пялилась слишком долго. Опомнившись, она тут же пожалела об этом: Дуань Шаоянь смотрел на неё сверху вниз, наблюдая за её «фанатским» видом с холодной надменностью и презрением. Е У прочистила горло, скрывая неловкость, и с деланным спокойствием произнесла: — Смотри внимательно. Стиль «тонкого золота» с его «острыми перьями и киноварью» не пишется так дубово, как у тебя. Почерк Е У был, безусловно, прекрасен. Она написала несколько иероглифов, затем передала кисть Дуань Шаояню, велев повторять. Пока кисть скользила по бумаге, напряжённая атмосфера в комнате немного разрядилась. Изредка раздавались упрёки Е У в духе «ненавижу железо за то, что не стало сталью», но Дуань Шаоянь не возражал. Он лишь терпеливо переписывал, а затем поднимал глаза и спрашивал: — Так пойдёт? — Наставница, покажи этот иероглиф ещё раз. Стихи, наконец, сменились с провокационного «Кто видел море» на умиротворяющее «Луна заходит, ворон каркает»[5]. Она стояла рядом с ним, слегка наклонившись, иногда откидывая падающую на лоб чёлку, и смотрела, как его рука цвета нефрита выводит бесконечно изящные строки. [5] «Луна заходит, ворон каркает» — начало знаменитого стихотворения Чжан Цзи «Ночная стоянка у Кленового моста». «Лодка-башня в ночном снегу у переправы Гуачжоу», «Луна озаряет цветущий лес, словно снежная крупа». «Огни рыбацких лодок среди клёнов навевают сон печали», «Ветер рвёт красные знамёна, но они замерли на морозе». Е У любила всё изысканное и красивое, поэтому настроение её постепенно улучшилось. А раз настроение улучшилось, она вернулась к старому занятию: рассеянно глядя на иероглифы, она сосредоточенно любовалась красавцем. В комнате их было двое. На себя Е У смотреть не могла, поэтому пришлось смотреть на Дуань Шаояня. К счастью, хоть как «Босс» он был невыносим, внешность его с любого ракурса была безупречна — даже лучше, чем у её «десертиков» на вилле. Чем больше Е У смотрела, тем больше зудело сердце, тем глубже она погружалась в грёзы, забывая о боли прошлого. Ей начало казаться, что этот мужчина не так уж и противен. Облизывая губы и предаваясь фантазиям (кто знает, какие непристойные сцены она рисовала в воображении), она застыла с глуповатым выражением лица. Внезапно Дуань Шаоянь поднял голову и посмотрел на неё. — Наставница, эта строчка хорошо написана? Они просидели в комнате весь день. Близился закат, небо окрасилось в золотисто-красные тона, облака гнались за одинокой уткой. В этом свете лицо Дуань Шаояня, обычно холодное, как снег, приобрело некую размытую мягкость. Е У вздрогнула, очнувшись, и поспешно почесала голову, скрывая смущение. Бормоча что-то в ответ, она взглянула на бумагу. Там красовались две строки, написанные в стиле «тонкого золота» с особой нежностью: «В горах есть деревья, у деревьев есть ветви, Сердце радуется тебе, а ты и не знаешь».[6] [6] «В горах есть деревья…» — строки из древней «Песни лодочника из Юэ», ставшие классическим признанием в тайной любви. Е У уставилась на строки, растерявшись. Дуань Шаоянь встал и подошёл совсем близко. Она отчётливо почувствовала исходящий от него запах мужских феромонов. Мало того, он, словно не замечая этого, наклонился. Его губы оказались совсем рядом с её ухом, и низкий магнетический голос с лёгкой усмешкой произнёс: — Тебе нравится? Е У словно дубиной по голове ударили. Кровь вскипела и прилила к сердцу. Лицо старой хулиганки предательски покраснело, в носу защипало — казалось, вот-вот хлынет кровь. Пока она в смятении пыталась взять себя в руки, её запястье вдруг оказалось в плену. Дуань Шаоянь потянул её за собой, самовольно закончив этот мучительный урок каллиграфии, вернул к дивану и снова равнодушно скомандовал: — Садись. Сладострастие было единственной ахиллесовой пятой Е У. Сейчас, ослеплённая красотой и с затуманенным мозгом, она даже забыла сопротивляться «Боссу» и послушно села, глядя на него снизу вверх. Дуань Шаоянь подумал, взял из вазы ещё один банан и с довольно почтительным видом, глядя ей прямо в глаза, сказал: — Наставница потрудилась, съешь ещё фрукт. Е У не шевелилась, видимо, переваривая редкое проявление уважения со стороны ученика. Тогда Дуань Шаоянь невозмутимо очистил банан и поднёс его к её полным влажным губам, наблюдая за ней своими чёрными, как ночь, глазами. Раз уж почистили и поднесли, да и аромат фрукта манил, Е У не стала церемониться и откусила кусочек. То, как она приоткрыла алые губы и укусила банан, почему-то доставило ему удовольствие. Е У показалось, что, хотя выражение лица Дуань Шаояня осталось холодным, в глубине его глаз мелькнула улыбка — и на этот раз не насмешливая. Накормив её и выбросив кожуру, Дуань Шаоянь снова посмотрел на Е У, и его тон стал чуть мягче. — Итак, наставница. — М? — Подрались, стихи обсудили, иероглифы пописали. — Стоя в безупречно выглаженной белой рубашке, постукивая кончиком безымянного пальца по брюкам, Дуань Шаоянь выглядел до крайности аскетично и в то же время провоцирующе. Он слегка повернул голову, скосил глаза на Е У и равнодушно произнёс: — Не пора ли нам заняться чем-нибудь другим?