Глава 55. Мимолетное наслаждение[1]

[1] Мимолетное наслаждение [一晌贪欢] — идиома, восходящая к стихотворению Ли Юя «Лан Тао Ша». Означает жадное стремление к краткому мигу радости или страсти, чтобы забыть о суровой реальности (букв. «на один миг предаться удовольствию»). После всплеска страсти дыхание у обоих сбилось. Е У едва держалась на ногах; тело её покрывала испарина, и она в изнеможении прильнула к груди Дуань Шаояня. Ранняя весна дышала холодом. Он снял пиджак, накинул ей на плечи и, закутав её целиком в свои объятия, принялся осыпать частыми поцелуями висок. Голова Е У покоилась на крепкой, горячей груди Дуань Шаояня. В ушах звучал стук его сердца, а ноздри щекотал особый, едва уловимый прохладный аромат, присущий этому мужчине. Она прикрыла глаза. Усталость после близости лишила её желания говорить или притворяться. На лице, обычно выражавшем лишь холодное равнодушие, проступили капельки пота, придавая ей вид хрупкий и беззащитный. Дуань Шаоянь гладил её по волосам, затем прижался губами к мягкой макушке и, касаясь ртом тонких прядей, прошептал: — Наставница, почему ты согласилась, чтобы Бай Вэйвэй поселилась рядом со мной? В голосе юноши, чуть хриплом, сквозил холод. — Неужели ты хочешь видеть, как я целыми днями нахожусь рядом с ней? Ресницы Е У дрогнули, и она глубоко вздохнула: — Дуань Шаоянь, я считала тебя куда более хладнокровным и зрелым. Теперь же вижу: ты просто непроходимый глупец. Договорив, она подняла лицо, и её взгляд — мягкий, но с ноткой соблазна — встретился с его глазами. — Признаю, ты весьма обаятелен, но что с того? Я не могу позволить себе безумства вместе с тобой. Ты и сам сегодня видел: господин Дуань уже недоволен. Для тебя его гнев обернётся лишь выговором, а для меня? — Е У помолчала и горько усмехнулась. — Если я перейду ему дорогу, то, боюсь, не смогу остаться даже в Шанхае. Такие игры мне не по карману. Дуань Шаоянь молчал, лишь крепче сжал руки, обнимающие её. В моменты молчания он напоминал огромного, спокойного пса: длинные ресницы, чуть печальный взгляд, полуопущенные веки — всё это вызывало щемящее чувство в груди. Чем ближе она узнавала его, тем яснее видела: этот «главный злодей» её жизни вовсе не состоит из одной лишь жестокости. Если снять ледяную корку, под ней обнаружится свойственная его возрасту безрассудность и нескрываемая, одержимая влюбленность. Как и все люди в его юные годы, он не умел прятать то, что страстно любил. — Я не позволю тебе уйти, — вдруг произнёс он. Тон его звучал твёрдо, слова словно врезались в дерево. Юноша закусил губу, помолчал немного, словно борясь с болью, а затем упрямо добавил: — Е У, пока я рядом, никто не посмеет тебя тронуть. Честно говоря, с высоты своего жизненного опыта Е У следовало бы безжалостно высмеять эту юношескую самонадеянность, не знающую меры, а затем прочитать лекцию о правильных ценностях. Но почему-то, находясь в его объятиях, слушая сильные удары сердца и ощущая тепло молодой кожи, она не могла этого сделать. Молодость. Свежесть. Он излучал бесконечный свет и жар, и в этом сиянии ей чудилась надежда, от которой невозможно отвести взгляд. Горло внезапно перехватило, и она не нашла в себе сил произнести ни слова, чтобы разбить эту прекрасную иллюзию. В этой атмосфере нежности, наполненной напряжением и живой силой, Е У вдруг почувствовала усталость. Она так долго скалила зубы и выпускала когти, так долго тащила на себе тяжёлый панцирь, творя бесчинства, что на самом деле смертельно утомилась. Порой ей тоже хотелось найти укромный уголок, сбросить эту неподъёмную броню и просто перевести дух. — Дуань Шаоянь… — М? Листья деревьев тихо шелестели, танцуя на ветру. Порыв воздуха пронёсся сквозь густую зелень, подхватил опавшие лепестки и унёс их ввысь. На мгновение мир погрузился в печальное безмолвие. Она подняла голову, глядя на него. Ей безумно хотелось спросить: «Могу ли я тебе верить?» Но этот вопрос был слишком опасен. Стоит его задать — и она знала, что он даст именно тот ответ, который она жаждет услышать. А этот ответ станет последней соломинкой, что сломает спину верблюда. Ей нельзя касаться этого, нельзя слушать. И пусть ей нестерпимо хочется сдаться, опустить руки и перестать бороться… Она так долго брела сквозь бескрайние жёлтые пески безлюдной пустыни, изнывая от жажды и усталости, что почти иссохла. Ей до дрожи хотелось припасть к источнику любви и сделать хотя бы глоток, пусть даже она знала, что эта влага отравлена. Но нельзя. Будь на его месте кто угодно другой, она, возможно, махнула бы на всё рукой и позволила себе опереться на надёжное плечо. Но только не Дуань Шаоянь… Единственный наследник семьи Дуань — запретный вариант. Это слишком далеко от реальности. Поэтому в итоге она лишь едва слышно вздохнула. Прищурив глаза, чтобы скрыть влажный блеск подступающих слёз, она оставила на губах лишь лёгкую улыбку, полную невысказанной горечи. — Ветер поднялся, — прошептала она и снова положила голову ему на грудь. Глядя на усеянную цветами землю, она медленно прикрыла веки, растворяясь в его объятиях. — Дуань Шаоянь. — М? — …Подержи меня в объятиях ещё немного. Впитать бы ещё немного тепла — и тогда можно будет отпустить. Она ведь Е У. Ей хватит этой капли влажного жара, этой обжигающей страсти — неважно, истинной или ложной, — чтобы снова воспрянуть духом и продолжить свой путь. Ветреная, бессердечная, умеющая упрощать всё сложное, сводя отношения мужчин и женщин к сделке купли-продажи или бартеру. Она знала, когда нужно поднять кувшин и пить до дна, чтобы потом, подобно мужчине, разбить чашу и расхохотаться, не заботясь о пятнах вина на одежде. Но знала она и то, что, сделав одну глубокую затяжку, сигарету следует безжалостно затушить, развеяв дурманящий дым. Трепетный оленёнок в её груди умер много лет назад. И даже если он вдруг вздумает воскреснуть, она без колебаний занесёт нож и убьёт это прекрасное создание снова. Перережет горло, пустит кровь, но не позволит ему, звонко цокая копытцами, метаться в её огрубевшем, старом сердце. Оленёнок перед смертью истошно вопил, беспорядочно дрыгая копытцами и вытаращив глаза. Он кричал, не желая смириться с кончиной: «Ты любишь его! Ты любишь его!» «О. Ладно». Е У с ледяным равнодушием опустила нож. Кровь брызнула фонтаном, запятнав бледную щёку. Она молча вытерла лицо, глядя на умирающего зверя. «Дружище, ты слишком много знал. Умри». А что, собственно, не так? Да, она любит его. Сколько бы она ни отрицала, она чувствовала: он словно роскошный спорткар в витрине казино — дорогой, сверкающий, холодно-недоступный. Он ослеплял её, заставляя сердце биться чаще. Она до пота в ладонях сжимала фишки, но даже когда они размокли и деформировались от напряжения, она так и не решилась подойти к игорному столу, чтобы сделать ставку. Он — наследник семьи Дуань, парящий в вышине. Даже если она вывернет карманы и выгребет последнюю мелочь, это лишь подчеркнёт её нищету. Такие ставки ей не по карману. День приезда Бай Вэйвэй неумолимо приближался. В последние дни перед её появлением старая хулиганка Е У, следуя принципу «лови момент, пока жив», решила позволить себе немного распутства. Дуань Шаоянь молод, красив, в делах — солиден и скрупулёзен. Этого выдающегося юношу она воспитала своими руками, и, пусть вслух она в этом не признавалась, в глубине души её распирала гордость за его успехи. В её жизни встречалось много того, чего она желала, но не могла получить. Но Дуань Шаоянь — исключение. Сейчас ей не хотелось думать, правда это или ложь. Всё равно в итоге всё превратится в пену морскую. Поэтому, даже если это лишь мимолётное наслаждение, она насладится им сполна. Чтобы потом, когда в глубокой ночи она будет лежать в постели одна, старая и одинокая, она могла бы осторожно достать это воспоминание из сердца и посмаковать на кончике языка его сладковато-солёный вкус. — Наставница. Лунный свет лился в спальню через окно. Снаружи старая груша цвела пышно и нежно; в сиянии луны бледные, хрупкие цветы теснились на ветвях, подрагивая от весеннего ветра. Время от времени лепестки срывались вниз, безмолвные, как снег. Е У лежала на кровати, положив голову на сгиб руки, и с открытыми глазами смотрела, как увядает весна и беззвучно опадают цветы. Вдруг ей показалось, что всё происходящее — прекрасно, словно сон. Дуань Шаоянь обнял её сзади — властно, но с той неконтролируемой привязанностью, что свойственна лишь молодым. — Наставница… — М? Он зарылся лицом в её мягкие длинные волосы, вдохнул их запах и вдруг довольно, едва слышно рассмеялся: — Хм, неплохо. — Что? — Теперь твои волосы пахнут так же, как я. —… Последние два дня она тайком ночевала в его комнате и пользовалась его банными принадлежностями — странно, если бы она пахла иначе. Е У нахмурилась, поднесла прядь волос к носу и принюхалась: — Так заметно? Дуань Шаоянь улыбнулся и поцеловал её обнажённое белоснежное плечо. — Угу. Голос мужчины звучал прекрасно, его тембр казался почти роскошным. — И тело тоже. Е У: «…» Парень совершенно не заметил, что Е У смутилась, чувствуя себя неловко из-за возраста. С выражением полнейшей нежности он закутал её в свои объятия, прижимаясь кожей к коже и переплетая свои пальцы с её. Юноша искренне вздохнул и тихо рассмеялся. Он прижался к её щеке, и когда его ресницы подрагивали, они касались её кожи, вызывая лёгкую щекотку. — Мне нравится, какая ты сейчас. — М? — Вернёмся — и я велю Цзян Линю заменить все банные принадлежности на вилле Цзинъань. Пусть будут такие же, как у меня. Е У в ужасе повернула голову: — Твою мать, зачем? Дуань Шаоянь невозмутимо ответил: — Потому что мне нравится этот запах. Я радуюсь, когда его чувствую. Е У: «…» Увидев её лицо, словно поражённое громом, Дуань Шаоянь помолчал немного, но уголки его губ всё же поползли вверх. Он поднял руку и с улыбкой щёлкнул её по носу: — Слушайся. Холодный и надменный, он мог обнимать человека с такой осторожностью, словно держал в руках редчайшую драгоценность, которую ни за какие деньги не купишь и которая может разбиться от любого неосторожного движения. В его взгляде читались лишь привязанность и бережность. Они полежали ещё немного. В этой умиротворяющей тишине он, сжимая её руку и целуя её, произнёс с предельной серьёзностью: — Наставница, теперь ты — моя… Е У подняла голову. Черные, блестящие глаза Дуань Шаояня смотрели глубоко и нежно. Они напоминали первозданную ночь — кристально чистую, не замутнённую ни единой пылинкой. Сердце её дрогнуло. На мгновение мелькнула безумная мысль, свойственная лишь влюблённым: ей захотелось умереть прямо сейчас, раствориться в этих глазах, в этом ночном небе. Но она лишь тихо рассмеялась, повернулась на бок и коснулась его лица. — Дуань Шаоянь, тебе нравится такая жизнь? Юноша слегка кашлянул. Его красивое лицо оставалось напряжённым, но он всё же не удержался и смущённо ответил: — …Угу. — Вот и хорошо, — улыбнулась она. — Мне тоже. В конце концов, всё, чего она искала — это простая взаимная нужда, когда оба счастливы. Ли Юньань был фальшивкой, Сюй Фэн — притворщиком. А Дуань Шаоянь… Она дюйм за дюймом гладила гладкое, ухоженное лицо этого мужчины. В её взгляде смешались восхищение, одержимость и лёгкое сожаление. Дуань Шаоянь, настоящий или нет, в конечном итоге ей не достанется. — Тогда запомни, — Е У придвинулась и поцеловала его в губы. После страсти этот долгий, влажный поцелуй был лишён тяжёлой похоти, в нём сквозила лишь густая, чистая нежность. Когда поцелуй прервался, она снова открыла глаза: ресницы дрожали, словно бабочки, а узкие глаза стали глубокими, как море. — Твой первый раз случился со мной. Дуань Шаоянь слегка опешил, а затем рассмеялся, обнял её и, целуя мягкие волосы, проговорил низким, чуть хрипловатым голосом: — Глупышка, что за чушь ты несёшь? И все последующие разы будут с тобой. Е У промолчала, прижимаясь к его крепкой тёплой груди под тяжестью этого обещания. — Кроме тебя, больше никого не будет. —… — И у тебя не должно быть никого другого, — тон юноши вдруг стал тяжёлым и резким, почти свирепым. — Иначе я… я переломаю тебе ноги, а кости того человека пущу на суп! Е У долго молчала, а потом вдруг рассмеялась и протяжно вздохнула: — Дуань Шаоянь, это ты — дурак… Только такой молодой, не знающий жизни и полный юношеского максимализма человек мог сказать подобную глупость. Его жизнь будет долгой и гладкой, ему суждено быть окружённым бесчисленными красавицами и соблазнами. Но это неважно. Старая хулиганка Е У подумала об этом со злорадством, высокомерием и ревностью. Неважно. Она обняла Дуань Шаояня за шею и снова прильнула к нему. Самое молодое, самое чистое время этого человека, дни его расцвета и самых искренних чувств — всё это принадлежит ей. Мысль о том, что она уже «запятнала» этого мужчину собой, принесла Е У душевное и физическое удовлетворение, вознеся её на седьмое небо. Ей не хотелось думать о будущем; по крайней мере, эту нежность здесь и сейчас никто у неё не отнимет. Размышляя так — мрачно и мелочно, — Е У вдруг со злостью перевернулась и уселась верхом на Дуань Шаояня. — Иди-ка сюда, — пропела бесстыдница ехидным тоном, протягивая руку и щипая Дуань Шаояня за щёку. — Весенняя ночь коротка, нельзя тратить её попусту. Потрудитесь, молодой господин, давайте ещё разок. «Эта госпожа возьмёт от жизни всё и доведёт до инфаркта всех будущих наложниц, хм!» «Наложница», которую вообразила себе Е У, появилась на следующее утро после их бурной ночи. Одетая в сшитое на заказ маленькое платье от Valentino, на высоких шпильках, безупречная от кончиков волос до кончиков пальцев ног, она, встреченная дядей Юем в аэропорту, грациозно возникла в гостиной главного особняка семьи Дуань. Бай Вэйвэй, обладательница пышных форм и изящной фигуры, по привычке, продиктованной уверенностью и высокомерием, слегка вздёрнула подбородок, отчего её ключицы выглядели особенно изысканно. — А где Дуань Шаоянь? Разве дядя Дуань не говорил, что он будет ждать меня в гостиной? — спросила госпожа Бай с нескрываемой надменностью. Дядя Юй подобострастно улыбнулся: — Госпожа Бай, молодой господин вчера, должно быть, зачитался допоздна и лёг поздно, поэтому ещё не проснулся. Не волнуйтесь, господин и молодая госпожа скоро спустятся. Посидите пока, может быть, выпьете чего-нибудь? Чай, сок или кофе? — Кофе, — не стала церемониться госпожа Бай. Нахмурившись, она опустилась на диван в гостиной. — Хорошо, — дядя Юй повернулся к слуге. — Свари чашку Illy[2]. [2] Illy — известный итальянский бренд кофе премиум-класса. — Меньше сахара, — небрежно бросила Бай Вэйвэй. — Я на диете. — Слушаюсь. Слуга удалился. Бай Вэйвэй взглянула на новые часы Longines с бриллиантовой крошкой на запястье, затем снова подняла глаза и с недовольством спросила: — Уже десять часов, а ваш молодой господин всё ещё не встал? Автору есть что сказать: Спасибо Суйсуйсуй за питательный раствор~ чмок-чмок!