Глава 59. Кошмар

Поздней ночью весенний гром разорвал тишину. Глухие раскаты, словно кипящая лава, прокатились по низкому, мрачному небу. Вскоре начался дождь. Капли, торопливые и тревожные, застучали по черепице, по оконным рамам, впитываясь в траву и нежные листья, пробуждая всё живое. Сквозь приоткрытое окно в комнату проникла прохлада. Влажный ветер раздувал белый тюль. Страсть на подушках только утихла. Два тела, всё ещё влажные от пота, лежали в объятиях друг друга, восстанавливая сбившееся дыхание. Дуань Шаоянь был молод и полон сил; даже после бурной ночи он не чувствовал усталости. Е У же, напротив, утомилась. Она лениво нежилась в постели, её чёрные как смоль волосы разметались по подушке. Глаза были полуприкрыты, и она позволяла юноше, всё ещё охваченному нежностью, целовать её лицо. В этом осязаемом тепле она провалилась в тяжёлый сон. Е У не любила дождь, а грома боялась особенно. Этот мощный, грохочущий звук пробуждал в ней воспоминания, которые она давно пыталась забыть. Боль, соскобленная, как рыбья чешуя, снова поднималась со дна души — мутная, светящаяся призрачным светом, тошнотворная и ослепительная. «Преступница Е У, поправшая закон, предавшая учителей и предков. Ради личной выгоды совершила пять тяжких преступлений: убийство, превышение полномочий, разврат, разглашение тайны и кражу, а также нарушила более десяти других законов. По совокупности преступлений приговорена к высшей мере наказания. Казнь через десять дней!» Голос судьи, пронзающий небеса, всё ещё звучал в ушах, лишая её воздуха. Она стояла на коленях на грубом гравии эшафота, закованная в тяжёлые кандалы, грязная, окружённая роем мух. Она ползла на четвереньках по камням, с трудом передвигаясь. Острые камни раздирали локти, колени, грудь и живот. С трудом подняв голову, она видела всё как в тумане. Лица судей на возвышении расплывались. Лишь грозовое небо, затянутое чёрными тучами, нависало над головой, готовое в любой момент обрушиться и раздавить её в пыль. «Быстрее! Не копайся!» Удары палок по спине вызывали лишь судороги. Она задыхалась, но продолжала ползти, стиснув зубы. Наконец пошёл дождь, быстро намочив гравий. За ней тянулся кровавый след — кровь сочилась из рук, ног, живота, локтей и коленей. Ливень постепенно смывал её. «Это та самая Е У…» «А? Та, что в прошлом году вышла за Цан Ланя?» «Ты рано сел, не знаешь новостей. Цан Ланя она давно убила!» «Да ладно? Цан Лань был самым жестоким и сильным, как его могла убить женщина?» «Не только его. Весь клан Цан был уничтожен за одну ночь её руками. Пожар сжёг поместье дотла, сотни обугленных трупов… Эх, жуткое дело, такого сто лет не было». «Клан Цан сам виноват! Они замышляли недоброе, кто знает, что бы они натворили. Может, и к лучшему, что их вырезали!» «Даже если клан Цан был плох, не стоило вырезать всех под корень. Эта женщина просто чудовище…» «Тсс, тише, она услышит». Е У сидела в тёмной, тесной камере вместе с другими преступниками, совершившими тяжкие грехи. Они напоминали кучи гниющего мяса. Это мясо ещё могло дышать зловонием и шептаться о новичке. Она знала, что говорят о ней, но ей было всё равно. Ей приказали стать шпионом, выйти замуж за Цан Ланя и уничтожить его клан изнутри. Но Цан Лань перед смертью пошёл ва-банк и забрал с собой единственного свидетеля, который мог подтвердить, что Е У действовала по приказу. Никто не мог доказать её невиновность, и ей оставалось лишь умереть. Она закрыла глаза, терпя вкус крови во рту и боль от бесчисленных ран на теле. Её бледная кожа почти сливалась с серой стеной. Глубокой ночью, когда все спали, к ней пришла женщина. Она появилась в камере бесшумно. Одетая в белоснежные одежды, она стояла перед Е У, словно божество перед умирающим муравьём. «Е У». «Не говори ничего. Я пришла спасти тебя». Е У с трудом открыла глаза и увидела блеск холодного металла. Серебряный кинжал мелькнул перед её лицом. Женщина со спокойным, безмятежным лицом вонзила кинжал себе в грудь. «Я в долгу перед тобой, я не могу позволить тебе страдать. Е У, живи хорошо, не будь как я…» Она вырвалась из хаоса сна с криком, бледная как смерть: — Нет!!! — Нет… нет… Не надо. Не надо… умоляю… …Наставница… — Проснись! Е У, проснись! Она металась во сне, кричала, тянула руки, пытаясь схватить ту женщину, остановить кинжал. Её пальцы судорожно сжали чью-то тёплую ладонь, как утопающий хватается за соломинку. Она вцепилась в неё мёртвой хваткой и истерично закричала. — Е У! Она резко открыла глаза. Грудь ходила ходуном, всё тело было мокрым от пота. В тревожных чёрных глазах Дуань Шаояня она увидела своё отражение. Лицо белее бумаги, ни кровинки. Е У закрыла глаза, с трудом сглотнула, пытаясь успокоить дыхание. Через некоторое время она оттолкнула Дуань Шаояня, перевернулась и уткнулась лицом в подушку. Её плечи мелко дрожали. —… Дуань Шаоянь молчал. Он сидел рядом и гладил её длинные чёрные волосы. Когда дрожь утихла, он придвинулся ближе и обнял её. — Кошмар приснился? —… — Наставница, ты всегда боялась грозы… — тихо вздохнул он. — Впредь я буду рядом… Женщина лежала неподвижно. Её кожа была холодной и покрытой липким потом. Он обнимал её, согревая своим теплом, передавая жар молодого тела, пытаясь растопить её холод. Снаружи снова грянул гром, синяя вспышка разорвала небо. Е У невольно вздрогнула. Заметив это, он опустил ресницы и прижал её к себе ещё крепче, словно желая вплавить в себя. В спальне царила тишина. Долгое время слышалось лишь тиканье часов. —… — Наконец Е У тихо произнесла: — Дуань Шаоянь, мне нужно домой. Юноша вздрогнул, но посмотрел на часы: — Сейчас? — Мне плохо, нужно принять лекарство. Она подняла лицо. На бледной коже её обычно яркие губы казались обескровленными. Она нахмурилась, в её голосе слышалась боль: — Мне нужно лекарство, срочно… За шестнадцать лет он ни разу не видел её такой слабой. Испугавшись, Дуань Шаоянь быстро оделся, помог одеться Е У и взял её на руки. — В Цзинъань? Е У, сдерживая боль, кивнула. Он больше ничего не спрашивал. Спустился с ней на руках, усадил в машину, пристегнул ремень и помчался сквозь бурю в сторону Цзинъань. Глядя на сжавшуюся в комок Е У, Дуань Шаоянь поджал губы и включил радио на полную громкость, чтобы заглушить раскаты грома. На вилле в Цзинъань Цзян Линь, услышав звонок ворот, вскочил с постели. Быстро одевшись, он выбежал встречать хозяев и увидел Дуань Шаояня, который с Е У на руках стремительно вошёл в дом и направился прямо в спальню. Верный пёс Цзян Линь: «…………» Глазам своим не верю. Всегда безупречный, одетый с иголочки молодой господин Дуань был растрёпан и промок, но крепко прижимал к себе наставницу. — Наставница, какое лекарство? — В запертом ящике, ключ под подушкой, — прошептала Е У, бессильно откинувшись на подушки. — В восьмигранной шкатулке, красное. Раздави одну пилюлю в воде и принеси мне. Выпив лекарство, Е У рухнула на кровать и снова провалилась в сон. На этот раз Дуань Шаоянь не отпускал её руку. Он просидел у её кровати до самого рассвета. —… Утром Е У с трудом открыла глаза. Дуань Шаоянь спал, сидя на краю кровати и прислонившись головой к спинке. Она пошевелилась и обнаружила, что он всё ещё держит её за руку. Воспоминания о прошлой ночи пронеслись в голове, вызывая тупую боль. Силы вернулись, и при мысли о том, что этот мелкий паршивец видел её в таком жалком состоянии, настроение испортилось. Она села, разбудив чутко спящего Дуань Шаояня. — Наставница… — Мгм. — Восстановившая силы Е У попыталась собрать остатки своего величия и небрежно кивнула. — Доброе утро. Но собранное величие тут же рассыпалось в прах от поцелуя Дуань Шаояня. Он прижался губами к её лбу, замер, словно бабочка, и спустя мгновение спросил: — Тебе лучше? Е У похлопала его по щеке: — Намного. Юноша выпрямился и посмотрел на неё. Его лицо было строгим, но взгляд — мягким. — Что хочешь поесть? Я приготовлю. — Пусть повар готовит. — Ты не любишь, как он готовит. — Невыспавшийся Дуань Шаоянь встал. В утреннем свете его высокая фигура казалась особенно юной и красивой. Он потрепал её по волосам: — Сырный омлет и рисовая каша с рыбой, пойдёт? Сдаться перед едой или сохранить достоинство наставника? Е У задумалась. Дуань Шаоянь тихо рассмеялся: — Молчание — знак согласия. Он ушёл. Е У откинулась на спинку кровати и задумалась. Ничто так не смывает грязь и мрак, как пение птиц и чистый утренний свет. Ночной кошмар растворился в золотых лучах, став далёким, словно воспоминание из прошлой жизни. Она опустила глаза на свою руку. Мужчина держал её всю ночь. Даже не принюхиваясь, она знала: в каждой линии её кожи сохранилось его тепло и его запах. Она погрузилась в мысли, пока Дуань Шаоянь не вернулся с подносом, и аромат еды не вернул её к реальности. Каша была густой и нежной: белый рис и кусочки рыбы, посыпанные зелёным луком. Рядом лежал японский омлет, мягкий и сочный, с расплавленным сыром внутри. Дуань Шаоянь поставил поднос на тумбочку и терпеливо наблюдал, как Е У ест. — Вкусно? — Неплохо. — Буду готовить тебе чаще. Е У зевнула. Старая ведьма, полная сил, снова начала язвить: — Чаще? Обойдусь, не заслужила такой чести. Дуань Шаоянь поджал губы: — Ты не веришь тому, что я говорил? — А что ты говорил? — Е У поковыряла в ухе с видом полной невинности. — Ты много чего говорил, чему верить? Она знала Дуань Шаояня. Фразы вроде «я тебя люблю»[1] этот молчун не произнесёт, даже если его будут убивать. Максимум, на что его хватит — неуклюже написать это на её ладони. Поэтому она бесцеремонно хлопала глазами, глядя на этого холодного мужчину. И действительно, Дуань Шаоянь замолчал, опустив голову. Но через мгновение снова поднял взгляд, и вид у него был упрямый. — Человек, который мне нравится — это ты. [1] «Я тебя люблю» vs «Ты мне нравишься» — в китайском языке существует четкое разграничение между «ай» (爱 — любить) и «сихуань» (喜欢 — нравиться). Слово «любить» имеет огромный вес, подразумевает жертвенность и клятву верности до гроба, поэтому произносится вслух крайне редко, особенно людьми со сдержанным характером. Е У предугадала верно: Дуань Шаоянь не смог пересилить себя и произнести громкое «люблю», выбрав более осторожное, но искреннее «нравится». Ему, всегда такому сдержанному, это признание далось нелегко. Его красивое лицо напряглось, словно он собирался кого-то убить. Уши Дуань Шаояня покраснели, он прикусил губу и с трудом выдавил: — И больше никого не будет. Ты веришь? Е У смотрела на него, помолчала, а затем прыснула со смеху, почти издевательски: — Мгм, верю. Радость в глазах юноши была слишком очевидной. Е У не хотела касаться этого молодого сияния. Она отвернулась и улыбнулась: — Дуань Шаоянь, я верю. Она продолжила небрежно: — Я верю тебе, потому что ты молод. Для меня десять-двадцать лет — это миг, а «на всю жизнь» — это до самой смерти. Но в твоём возрасте три-пять лет кажутся вечностью. — В твоей жизни будет много таких «трёх-пяти лет», и ты многим пообещаешь вечность, — равнодушно сказала Е У. — Я не буду последней. Ресницы юноши дрогнули. Е У помолчала и решила быть жестокой: — Дуань Шаоянь, я была с тобой только ради новизны. Честно говоря, мне уже надоело. Твои трюки повторяются, Ли Юньань делал то же самое, это скучно. Давай на этом закончим. Она не стала вглядываться в выражение его лица. За годы распутной жизни она усвоила: некоторые вещи лучше не видеть. Стоит разглядеть — и всё пойдёт наперекосяк, исказится, как снежинки на ветру. Уходя, Дуань Шаоянь молчал. Под его глазами залегли тени от бессонной ночи. А ведь когда он варил кашу, их не было. Е У легла, пытаясь уснуть, но перед глазами стояло усталое лицо юноши. Словно полынь во рту — горько. Эх… Красоту надо беречь. Если Дуань Шаоянь продолжит так себя изводить, через пару лет он постареет и перестанет вызывать у неё жалость. Свет за окном становился ярче. Ночь близости закончилась, наступило новое утро. Это утро принадлежало главному особняку, куда вернулся ужаленный ею Дуань Шаоянь. Принадлежало новой девушке в том доме, Бай Вэйвэй. Историй о том, как мужчина сначала равнодушен, а потом сдаётся под напором женщины, она видела предостаточно. Бай Вэйвэй хоть и глуповата, но не злая. Такому жестокому человеку, как Дуань Шаоянь, слишком умная женщина не подходит. Е У слушала пение птиц и вздыхала; сердце ныло. Но ничего. Когда бросаешь кого-то, всегда больно. Перетерпишь — и пройдёт. Пора заканчивать. Она испытывала к Дуань Шаояню отвращение, одержимость и ещё какие-то чувства, которым не могла дать названия. Она была свидетелем многих его «первых раз» и предавалась с ним безумству перед рассветом. Честно говоря, эти несколько месяцев, хоть и не такие бурные, как её прежние как её прошлые похождения, но их по праву можно считать самым прекрасным плотским союзом за все эти годы. Почти как любовь.