Глава 64. Дуань Шаоянь впадает в неистовство

— Ой-ой-ой, полегче, вяжи посвободнее! Ты что, бантик завязать не можешь? — Е У, лежа на кровати, закатила глаза и принялась ворчать. — Где эстетика? Где техника? В «Синьдунфан»[1] даже для сервировки блюд требуется художественный вкус, а в «Ланьсян»[2] для управления экскаватором нужна сноровка! Эй, полегче! Я тебе говорю, толстяк! [1] Синьдунфан [新东方] — крупнейшая в Китае сеть частных образовательных центров. Изначально прославилась обучением английскому языку, но в народном сознании и поп-культуре часто ассоциируется с профессиональным обучением поваров (из-за созвучия с кулинарной школой «Синьдунфан» в Хэфэе). [2] Ланьсян [蓝翔] — знаменитое китайское профессионально-техническое училище (Shandong Lanxiang Vocational School). В массовой культуре и интернет-мемах стало нарицательным благодаря агрессивной рекламе и курсам обучения операторов экскаваторов. Фраза «В какой школе лучше всего учат вождению экскаватора?» с ответом «В Ланьсяне!» является одним из самых узнаваемых мемов в Китае. — Ты кого это толстяком назвала! — свирепо огрызнулся мужчина, затягивавший узлы. Больше всего на свете он ненавидел упоминания о своём лишнем весе. Е У моргнула: — Толстяк, ты тоже собираешься меня «обслуживать»? Толстяк: «…» — Тогда у меня просьба, — вздохнула Е У. — Будь добр, не залезай на кровать. Я правда боюсь, что она рухнет. — Ты…!!! Ду Лоу похлопал толстяка по плечу и уставился на Е У: — Я смотрю, ты просто напрашиваешься на смерть. — Боюсь, у вас силёнок не хватит меня прикончить, — лениво отозвалась Е У. — Кстати, позвольте полюбопытствовать: вы планируете навалиться толпой или будете соблюдать очередь? Мужчины никогда прежде не встречали столь бесстыдной женщины. Они на мгновение оцепенели; некоторые даже начали подозревать, не припрятала ли эта особа какой-нибудь козырь в рукаве и не замышляет ли она коварную хитрость. Лишь тот самый похотливый бандит спросил: — А ты сама как хочешь: толпой или по очереди? Е У, казалось, всерьёз озадачилась. Она мучительно размышляла некоторое время, после чего изрекла: — Пожалуй, лучше по очереди. Постарайтесь проявить себя с лучшей стороны — я буду вести в уме протокол и выставлять баллы за технику. А тем, кто страдает импотенцией или преждевременным семяизвержением, лучше сразу отойти в сторонку, чтобы не позориться. Ду Лоу заскрежетал зубами, а затем его губы искривились в хищной усмешке: — Госпожа У, вы и впрямь решили получить от этого удовольствие? — А что мне ещё остаётся? — Если бы руки Е У не были связаны, она бы наверняка невинно грызла ногти, глядя на него. — Или мне для твоего удовлетворения чисто символически покричать? Тебе как больше нравится: чтобы я орала «не надо» или «быстрее»? Не успела она договорить, как Ду Лоу снова влепил ей пощёчину. Он рывком схватил её за воротник, и в его глазах вспыхнул волчий огонь. Однако Е У, оказавшаяся в его власти, выглядела расслабленной, словно грядущий ужас её совершенно не касался. Ду Лоу долго сверлил её взглядом и понял: эта женщина не притворяется, она действительно спокойна. Ей будто было совершенно плевать, подвергнется она насилию или нет. Их яростные угрозы и грязные намерения вязли в ней, словно удары в вату, не принося никакого результата. Под её насмешливым взором Ду Лоу даже заколебался: а нет ли здесь подвоха? Чтобы проверить, искренна ли она в своём безразличии, Ду Лоу с силой сжал её лицо и внезапно наклонился, намереваясь поцеловать её алые губы. Этот жест оказался крайне неожиданным. Насилие — это грубое надругательство, в нём нет места поцелуям, ведь это слишком интимный и близкий контакт. Е У ощутила приступ тошноты на уровне рефлексов. Не успев даже подумать, она мгновенно отвернула голову. Ду Лоу промахнулся и лишь коснулся губами её распухшей от удара щеки, но в его глазах вспыхнула мрачная радость. Эта женщина вовсе не так безразлична, как хочет казаться… Кровь Е У в тот же миг заледенела. Лишь она одна знала: в ту секунду, когда лицо Ду Лоу приблизилось к ней, она невольно вспомнила холодный и порой нежный образ Дуань Шаояня, его глубокие чёрные глаза под густыми ресницами и прямой точёный нос. Вспомнила, как он целовал её — то нетерпеливо, то томительно, и как во рту у него всегда ощущался свежий привкус мяты. Вспомнила, как от его ласк по позвоночнику пробегал электрический ток, лишая её сил и заставляя ноги подкашиваться. В этом мире не существовало другого человека, чей поцелуй мог бы заставить её кровь бурлить, а голову — кружиться. Никто другой не мог заставить её сердце биться так неистово без всякого физического контакта. Она на мгновение впала в оцепенение. Неужели… сама того не заметив, она стала так сильно дорожить им? — Что это с госпожой У? — Взгляд Ду Лоу, подобно ржавому ножу, дюйм за дюймом скользил по её лицу, пока не остановился на её плотно закрытых глазах. — Куда же делась былая спесь? Е У поджала губы и, открыв глаза, прошептала: — У тебя, мать твою, воняет изо рта! Как и следовало ожидать, Ду Лоу замахнулся для очередного удара, но в тот самый миг, когда его ладонь должна была обрушиться на её лицо, снаружи раздался оглушительный грохот. В следующую секунду ветхая, давно не видевшая ремонта дверь рухнула на пол. В комнате воцарилось замешательство, послышались проклятия. Высокий мужчина с длинными прямыми ногами слегка пригнулся, входя в этот низкий старый проём. Когда он поднял взгляд, все присутствующие невольно отступили на шаг. Никто не смог вымолвить ни слова. Перед ними стоял человек, чья красота заставила бы содрогнуться даже мужчину. Юноша лет двадцати с небольшим, широкоплечий и узкобедрый, выглядел молодым и полным сил, однако его аура источала могильный холод. С самого порога его взор приковала Е У. В его глазах, налитых кровью, смешались ярость и глубокая скорбь. Его губы шевельнулись, он явно хотел что-то сказать ей, но не смог выдавить ни звука. Спустя мгновение он с усилием отвел от неё взгляд и переключился на остальных. Его присутствие подавляло настолько, что в комнате воцарилась мёртвая тишина. Взгляд юноши, покинув Е У, стал острым и холодным, словно лезвие. Окинув бандитов взором, он остановился на Ду Лоу, который всё ещё удерживал женщину. Клинок гнева покинул ножны; казалось, этот взгляд вонзился в живот противника и принялся там проворачиваться, разрывая плоть. — …Дуань… Дуань Шаоянь? Семья Ду Лоу занималась бизнесом, а Дуань Шаоянь, хоть и вёл себя скрытно, не прятался от мира, поэтому многие знали его в лицо. К тому же Ду Лоу, сопровождая отца на деловых встречах, не раз видел этого отстранённого мужчину в VIP-ложах. Его внешность была слишком примечательной, чтобы её можно было легко забыть. Дуань Шаоянь сверлил его взглядом, и холод, исходящий от него, становился всё ощутимее. — Ты знаешь, кто я… Но знаешь ли ты, кто она?!!! Последняя фраза прозвучала как взрыв ярости. Ду Лоу, охваченный жаждой убийства, инстинктивно попятился, выставив руки в жалкой попытке защититься. — Т-ты… разве ты не просто её… её босс? — Босс? — Мужчина выглядел зловеще, его охватило неистовство. — Она — мой человек! А ты кто такой, мать твою? Как ты смеешь так с ней обращаться?! Ярость окрасила его обычно холодные глаза в алый цвет. Дуань Шаоянь схватил Ду Лоу за руку и вывернул её так, что тот истошно закричал. Затем последовал мощный удар ногой в спину, опрокинувший мерзавца на пол. Рука и плечо вывернулись под углом, немыслимым для обычного человека. Хруст вылетающих из суставов костей прозвучал отчетливо, заставляя волосы на затылке зашевелиться. Окружавшие их подельники, так кичившиеся своей «братской верностью», под тяжестью ауры Дуань Шаояня и его жажды крови не посмели даже шелохнуться. От этого мужчины исходила первобытная звериная мощь. Запах крови и неистовства ощущался настолько остро, что никто бы не удивился, перережь он сейчас Ду Лоу горло или вовсе снеси голову одним ударом. Бандиты прекрасно видели эту жажду убийства и именно поэтому не желали помогать своему главарю, лишь мелко пятились назад. — А-а-а!!! От… отпусти… — Ду Лоу, обливаясь потом от невыносимой боли, распластался на полу и истошно вопил: — Господин Дуань, умоляю, отпустите… Это недоразумение, ошибка! Я не знал, что госпожа У — ваша женщина, клянусь, не знал! Е У тяжело вздохнула, глядя в потолок. Сердце наконец успокоилось, но силы покинули её. — Ду Лоу, моя фамилия не У. Я — Е. — Е? А-а-а-а!!! — Раздался новый хруст — запястье сломалось. Затем Дуань Шаоянь принялся за пальцы, один за другим выкручивая каждый сустав. Ду Лоу захлебывался слезами и соплями, не в силах вымолвить ни слова, лишь выл, и этот плач разносился далеко в ночной тишине. Взгляд Дуань Шаояня оставался ледяным и беспощадным. Схватив врага за волосы, он произнес своим обычно холодным и аристократичным голосом, который теперь звучал хрипло и надтреснуто: — Чего ты орешь? Дуань Шаоянь потащил его за волосы и принялся бить лицом об угол кровати. Кровать была старой, с железными прутьями и острыми краями. Юноша, подобно демону-асуре[3] из преисподней, лишился всякого милосердия. После нескольких ударов Ду Лоу затих. Его губы превратились в кровавое месиво, передние зубы вылетели, десны оказались разбиты вдребезги, а язык проткнут в нескольких местах. Все лицо залила кровь. [3] Демон-асура [修罗] — в буддийской мифологии воинственные божества или демоны, отличающиеся яростью и гневом. Описание Дуань Шаояня как «Асуры из чистилища» подчеркивает его беспощадность в бою. Зрелище было настолько жутким, что один из подельников Ду Лоу наконец пришел в себя. Видя, что Дуань Шаоянь явился один и подмоги не видно, он решил, что нельзя позволять ему калечить их поодиночке. Сверкнув лезвием, бандит замахнулся и нанес удар со спины! Однако Дуань Шаоянь, ученик Е У, не мог не заметить угрозы. Он мгновенно дернул Ду Лоу вверх, используя его тело как щит. Скорость его движений оказалась столь велика, что нападавший не успел отвести руку. Нож вонзился в предплечье Ду Лоу, буквально срезав огромный кусок плоти, который теперь висел на лоскуте кожи. Ду Лоу издал вопль, похожий на предсмертный рев раненого зверя. Дуань Шаоянь отшвырнул его в сторону и подошел к шкафу. Не глядя, он нанес сокрушительный удар по зеркалу во весь рост. Стекло на мгновение замерло, покрывшись сетью трещин, а затем с оглушительным звоном рассыпалось на тысячи осколков. Он подобрал несколько крупных фрагментов и зажал их между пальцами. В мгновение ока безоружный юноша превратился в подобие Росомахи — живую машину для убийства с бритвенно-острыми когтями. Окружающие, как бы ни дрожали их поджилки, поняли: живыми им сегодня не уйти. Чтобы не закончить так же жалко, как их главарь, им оставалось лишь, очертя голову, броситься в атаку. Дуань Шаоянь заслонил собой Е У, напоминая охваченного пламенем демона, чьи руки обагрились кровью нечисти. Е У неспешно вздохнула: — Дуань Шаоянь, дерись, если хочешь, но оставь им жизнь. В моей школе убийства запрещены. Кровавая схватка завершилась быстро. Уличная шпана, не знающая дисциплины, не могла справиться даже с Е У, что уж говорить о впавшем в неистовство «боссе» Дуань Шаояне. Это была настоящая зачистка. Вскоре все бандиты, обливаясь кровью, в панике бежали из переулка. Ду Лоу выбирался ползком, пока один из уцелевших приятелей не подхватил его под руки, и они, пошатываясь, не скрылись за поворотом. Дуань Шаоянь некоторое время стоял спиной к Е У, глядя на дверной проем. Его пальцы медленно разжались, и окровавленные осколки стекла со звоном посыпались на пол. Затем он обернулся к женщине. В сумраке комнаты лишь тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь низкое окно. Е У смотрела на него и видела хищника, который еще мгновение назад вгрызался в глотку добычи, а теперь внезапно утратил всю свою свирепость. Он стоял, опустив веки, и от него веяло таким могильным холодом, словно в нем не осталось ничего человеческого. — Дуань Шаоянь… Услышав её голос, он вздрогнул всем телом. Плотно сжав губы, юноша долго стоял, отвернувшись, а затем медленно подошел к кровати. Свет наконец упал на его лицо. На бледной коже виднелись капли чужой крови. Он пристально смотрел на неё, и Е У заметила, что его глаза покраснели, а в глубине зрачков дрожит влага. Е У почувствовала, как в её сердце словно разверзлась рана, из которой хлынула кровь. Она не могла вымолвить ни слова. Они молча смотрели друг на друга в этой полутемной комнате, и тишина казалась невыносимо печальной. Спустя мгновение Дуань Шаоянь протянул руки и молча принялся развязывать путы. Е У не видела его лица, но, пока лежала на спине, почувствовала, как на её руку упала теплая капля. Она знала — эта влага была горькой и соленой. — …Я ухожу. Он сел на край кровати спиной к ней. В удушающей тишине его голос прозвучал глухо и пугающе хрипло, напоминая звуки старого, рассохшегося аккордеона. От былого аристократического холода не осталось и следа. — Береги себя. Он поднялся, собираясь уйти, но пара мягких, но сильных рук обвила его талию. Дуань Шаоянь не шелохнулся и не обернулся. Е У обнимала его сзади, прижавшись щекой к его спине. — Не уходи, — прошептала она. — Дуань Шаоянь, останься. Сердце ныло, оно билось в бешеном, почти истерическом ритме. Боль мешала дышать полной грудью. — Пожалуйста, не уходи… Прижавшись к его широкой спине, она затрепетала ресницами и попыталась нащупать его ладонь своей рукой. Но он уклонился. Голос юноши был полон усталости и горечи: — Руки грязные… всё в крови… — Это неважно. Е У тихо ответила и наконец поймала его руку. Он вздрогнул, пытаясь вырваться, но она вцепилась в него мертвой хваткой, переплетая свои пальцы с его. — Главное — не уходи. В тот миг, когда Ду Лоу попытался её поцеловать, в её сознании наступило внезапное прояснение. Она не могла от него отказаться. Раньше она думала, что её единственная зависимость — табак. Но она ошибалась. Сама того не заметив, она стала зависима от Дуань Шаояня. Только от него. Сколько бы раз она ни твердила, что он ей безразличен, всё это было ложью. Лишь эта разрывающая грудь боль, эта неистовая привязанность, эта смесь горечи и сладости были настоящими. — Ты ведь мне не веришь? — Его голос походил на вздох. — Жалуешься, что я слишком тебя контролирую. Говоришь, что жизнь длинна и в ней будет много соблазнов. Твердишь, что мы просто развлекаемся. Он замолчал, а затем с горькой усмешкой добавил: — Е У… я не всесилен. Как ты и сказала, я скучный. Я не знаю… не знаю, как тебе угодить. Но я не хочу играть. Если для тебя это лишь забава, то я лучше… лучше больше никогда тебя не увижу. Он закончил свою тяжелую речь. Е У промолчала и спустя мгновение разжала руки. Снова воцарилась тишина. Дуань Шаоянь не оборачивался, Е У не произносила ни слова. Время, подобно пятнам крови на полу, начало застывать. Послышался шорох — Е У спустилась с кровати. Дуань Шаоянь не поднимал глаз. Каждый взгляд на неё причинял ему почти физическую боль, словно удар ножом. Е У подошла к дверному проему, подняла выбитую дверь и приставила её на место, прикрыв вход. В комнате мгновенно стало еще темнее. Она направилась к Дуань Шаояню. В поле его зрения, устремленном в пол, появились её стройные, молочно-белые ноги. — Дуань Шаоянь, ты хочешь меня? Он нахмурился. Его чувства были глубоко задеты, и он едва сдерживал гнев: — За кого ты меня принимаешь? Не успел он договорить, как поднял взгляд и увидел Е У. Лицо его мгновенно побледнело, а кончики ушей залились краской. В его черных глазах смешались печаль и ярость, неловкость и тревога. В конце концов он резко отвернулся, не желая больше смотреть. Е У полностью сбросила одежду; её белоснежное, соблазнительное тело предстало перед ним во всей своей первозданной красе. Длинные волосы рассыпались по плечам, едва прикрывая пышную грудь. Тонкая талия, стройные ноги — она казалась изваянием из драгоценного нефрита. Место на пояснице, где красовалась татуировка феникса, задел нож Ду Лоу; к счастью, рана оказалась неглубокой, и кровь уже успела запечься, превратившись в тонкий шрам. В тусклом свете уличного фонаря её кожа, казалось, излучала мягкое лунное сияние. Дуань Шаоянь почувствовал, как внутри всё закипает от жара и гнева. Он резко встал. — Я ухожу. — Только попробуй. Дуань Шаоянь замер. — Если ты сейчас переступишь порог, пеняй на себя — я найду способ тебя проучить. Юноша прикрыл глаза, не находя слов: — …Чего ты от меня хочешь? Е У подошла ближе. Её тело, подобное нежному подтаявшему маслу, коснулось его. Она чувствовала его дрожь. Словно прохладная, податливая вода, она обвила его шею руками, прижимаясь всем существом. В свете луны её спина отливала жемчужным блеском. — Ты ведь только что сказал Ду Лоу, что я — твой человек? — …Это была ложь, чтобы спасти тебя. — Поздно, — прошептала Е У ему в самые губы. — Я поверила. Дуань Шаоянь распахнул глаза. Его растерянность выглядела почти трогательно; от привычной холодности не осталось и следа, он казался совершенно ошеломлённым. Е У улыбнулась. Встав на цыпочки, она впилась в его губы страстным, неистовым поцелуем. Это было подобно шторму, обрушившемуся на её сердце. В этот миг, среди хаоса и опасности, этот мужчина оставался единственной реальностью, её единственной опорой. Сердце пылало, кровь бурлила. Весь мир вокруг перестал существовать — остались лишь его тепло, его запах, сила его рук и его сбившееся дыхание. Это опьянение оказалось сильнее любого вина. Они сами не заметили, как оказались на кровати. Дуань Шаоянь, считая постель грязной и боясь запачкать её, усадил Е У к себе на бёдра. Обхватив её за талию и приподнявшись, он отвечал на её поцелуи с не меньшим неистовством. Здесь, в глубине заброшенного переулка, за прикрытой дверью, они наконец сбросили оковы семейных правил и мучительных сомнений. Остались лишь двое, сплетённые в предсмертной нежности. На пике страсти она, выгнув спину, уткнулась ему в шею. Её голос, тонкий и дрожащий, сорвался на шёпот: — Дуань Шаоянь… если ты, мать твою, когда-нибудь посмеешь меня бросить, я… мгм… Голос мужчины звучал низко и хрипло: — Не брошу. Он целовал её подрагивающие веки, пылающие щёки, касался её алых губ. Когда их рты на миг разъединились, его глаза сияли в темноте, полные влажного блеска и жара: — А ты? Е У, если ты меня бросишь, что мне тогда делать? —… — Старая хулиганка на мгновение замялась, а затем нагло бросила: — Терпеть! Дуань Шаоянь издал звук, похожий на холодный смешок, но во взгляде его читалась бесконечная нежность. Не говоря больше ни слова, он своими действиями заставил Е У окончательно потерять голову и зайтись в рыданиях от избытка чувств. — Дуань Шаоянь… ты… ты мерзавец! Остановись! В ответ Дуань Шаоянь произнёс два слова, в которых сквозила жестокая ласка: — Терпи. — Ты… Остаток фразы утонул в его губах, превратившись в долгий, влажный поцелуй.