Глава 65. Брат Лян

Потоки воды в душе с шумом низвергались на гладкие обнажённые плечи и спину, собираясь в хрустальные струи, что сбегали от пышной груди к изящным лодыжкам. Происшествие с Ду Лоу осталось в прошлом — минуло уже больше полумесяца. На днях Е У навещала Хуан Шаньшань; девочка оказалась куда крепче обычных девиц. Несмотря на тяжёлый удар, она не забросила торговлю малатаном ни на день. Как она сама выразилась, в этом мире положиться можно только на «старину Мао»[1], и пока в руках шуршат красные купюры, никто ничего тебе не сделает. [1] Старина Мао (Лао Мао) [老毛] — сленговое обозначение китайских юаней, на которых изображён Мао Цзэдун. Смысл фразы: «единственный мужчина, которому можно доверять — это деньги». — Молодец, девчонка сообразительная, из неё выйдет толк. Хуан Шаньшань действительно проявила смекалку: не сумей она тогда после побега связаться с Дуань Шаоянем, в том заброшенном переулке Е У могли бы довести до тошноты издевательствами банды Ду Лоу. В награду «дедушка У» выразила ей своё одобрение и попутно стащила из кастрюли несколько варящихся шариков из каракатицы. Закончив принимать душ, Е У обернулась полотенцем и замерла перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Шрам на месте татуировки феникса на пояснице побледнел настолько, что стал почти невидимым. Она медленно провела пальцами по рисунку, погрузившись в туманные мысли и на мгновение забывшись. — Е У. Голос Дуань Шаояня, раздавшийся за дверью ванной, прервал её раздумья. — Я собираюсь готовить завтрак. Что ты хочешь? — Да что угодно, — отозвалась Е У, вытирая капли воды и принимаясь одеваться. — Главное, чтобы были жареные булочки с курицей. И не забудь поджарить лук, мне нравятся те, что с корочкой. Дуань Шаоянь отозвался коротким «мгм» и спустился вниз. Последние несколько дней он ночевал в Цзинъань. Управляющий Цзян Линь, человек проницательный, безупречно исполнял роль верного прихвостня[2] молодого господина. Пока этот метис находился на посту, ни один не в меру ретивый слуга не смел и носа сунуть в комнаты, где уединялись Дуань Шаоянь и Е У. [2] Прихвостень (Гоутуй) [狗腿] — буквально «собачья нога». Сленговое обозначение подхалима, приспешника или верного слуги, готового на любые поручения хозяина. Но важнее всего было то, что Цзян Линь умел врать не моргая, помогая молодому хозяину водить за нос старого. Например, прямо сейчас: — Господин, будьте спокойны, молодой господин сейчас медитирует вместе с господином У, — Цзян Линь улыбался в трубку, а воображаемый хвост за его спиной, казалось, так и ходил ходуном. — Да, в последнее время он очень усерден в практиках, видимо, наступил важный этап. Встаёт каждый день раньше шести утра… Да-да, хорошо, я обязательно передам молодому господину. Посмотрите только, какое бесстыдство. Повесив трубку, Цзян Линь махнул рукой повару, собиравшемуся на кухню: — Стоять! Куда направился? Повар, человек бесхитростный, ответил: — Как куда? Завтрак готовить. Я уже несколько дней к плите по утрам не подхожу. Нельзя же получать зарплату и ничего не делать, заставляя молодого господина самого кашеварить. Цзян Линь похлопал его по плечу и наставительно произнёс: — Друг, ты не потянешь. У господина У сейчас капризный аппетит, ей подавай только то, что приготовил молодой господин. Твои старания будут впустую. Повар искренне изумился: — Да как же так? Я всё-таки профессионал. Неужели я не справлюсь с тем, что умеет молодой господин? Цзян Линь осклабился в крайне ехидной и пошлой усмешке: — Тц, поверь, то, что «готовит» молодой господин, у тебя точно не получится. Повар погрузился в пучину уныния и недоумения. Цзян Линь потянулся, лениво зевнул и с презрением подумал: «Кто сможет заменить этот завтрак? Он же идёт в комплекте с особыми услугами! Зелёные вы ещё, только такой гений, как я, видит истинную суть вещей!» Погода окончательно потеплела, весна вступила в свои права, не оставив и следа от зимней стужи. Е У поначалу собиралась просто поесть, но, увидев перед собой прекрасного Дуань Шаояня, решила, что игнорировать такую красоту — значит совершить преступление против прекрасного. Она только что из душа, выходить из дома пока не планировала, а потому поленилась искать свою одежду. Спустившись вниз, она накинула рубашку Дуань Шаояня, которая висела на ней мешком, и, размахивая широкими рукавами, принялась распевать арии прямо в столовой. — С братом Ляном [3], с братом Ляном пьём вино, делим грусть-печаль… Помню, под травой густой клятву дали мы… Сердца наши в унисон, нет меж нами тайн… Три долгих года за одним столом учились мы, вместе в школу, вместе из неё… Словно рыбы в море книг, в океане слов… [3] Брат Лян (Лян-сюн) [梁兄] — обращение к Лян Шаньбо, герою легенды «Лян Шаньбо и Чжу Интай» (китайские Ромео и Джульетта). Чжу Интай (девушка) переоделась мужчиной, чтобы учиться, и Лян Шаньбо долго не подозревал о её истинном поле. Е У иронично примеряет на себя роль Чжу Интай, а на Дуань Шаояня — роль её «названного брата». Дуань Шаоянь не обращал внимания на эту «пёструю бабочку». Его длинные пальцы прижимали перья лука к доске; раздавался мерный стук ножа. Он ловко нашинковал зелень, посыпал ею золотистые, чуть припечённые булочки и, выйдя из кухни, одарил Е У взглядом, каким обычно смотрят на умалишённых. Мало того что она нацепила его рубашку, так под ней, судя по всему, не было даже брюк? На виске Дуань Шаояня вздулась венка. Эта женщина и минуты не может прожить, не заигрывая с мужчинами… Е У, ничуть не смущаясь, кружилась в его рубашке, словно в расшитом перьями наряде небожительницы. Она входила в раж, сверкая стройными нежными ногами и пританцовывая на цыпочках, взмахивая рукавами. — Пусть четой мы станем, как утки-мандаринки, не расстанемся вовек… Но пришёл черёд прощаться, мастер вышел к нам, тучи небо затянули… На этой строчке она как раз оказалась перед Дуань Шаоянем. Мужчина взял одну булочку и с каменным лицом, не колеблясь, заткнул ею рот Е У: — Ешь. Е У, вгрызаясь в булочку, округлила свои «персиковые глаза» и, изящно изогнув пальцы в театральном жесте «орхидеи», невнятно пробормотала: — Почему не кричишь «браво»? Дуань Шаоянь не знал, смеяться ему или плакать: — Хорошо-хорошо, «браво». Сначала поешь, а потом допляшешь. «Никакого чувства прекрасного», — Е У мысленно поставила на нём клеймо «безнадёжный мужлан». Оперу поют, а не «пляшут». Какое грубое, вульгарное слово. Она закатила глаза и, не выпуская булочки изо рта, настойчиво протянула ноту: — Мастер вышел к нам, тучи небо затянули… Брат мой Лян свою рубаху отдал Интай… Дуань Шаоянь прислонился к столу и смерил её косым взглядом: — Брат Чжу, эту рубаху ты взяла сама, я тебе её не отдавал. — Брат мой Лян булочку засунул Интай… — бесстыдно пропела Е У, игнорируя его замечание. Дуань Шаоянь усмехнулся: — Ого, уже и либретто перекраиваешь? Видя, что он расслабленно стоит у стола, скрестив руки на груди, и смотрит на неё с двусмысленной улыбкой, от которой по шее пробежал холодок, Е У моргнула и запела снова: — Брат мой Лян напомнил мне — Интай пойдёт наверх переодеться. — Не нужно наверх, — лениво протянул Дуань Шаоянь. Он притянул её к себе, и Е У всем телом ощутила его желание. Он склонился и поцеловал её в шею. — Переодевайся прямо здесь. Когда в кресле всё закончилось, у Е У подкосились ноги. Она сидела на коленях Дуань Шаояня, совершенно размякшая, не в силах подняться. Ей оставалось лишь бессильно прильнуть к его плечу. Они сплелись в объятиях, Дуань Шаоянь гладил её волосы, и они время от времени обменивались поцелуями, полными послевкусия страсти и чистоты. Полы рубашки едва прикрывали бёдра, из-под них виднелись длинные стройные ноги, нежные и мягкие. Она обвила ими Дуань Шаояня, а кончики её пальцев, выкрашенные в алый цвет, казались особенно трогательными. Оказавшись рядом с ним, Е У наконец начала понимать мысли тех древних непутёвых правителей, что теряли голову от красоты. Действительно: красавица под боком — и империя может рухнуть. Её прошлая жизнь тоже не отличалась благопристойностью, но никогда прежде она не испытывала подобного трепета. Вспоминая времена с Ли Юньанем, она осознавала: те встречи служили лишь для остроты ощущений, но сейчас, глядя на этого человека, она чувствовала неодолимую тягу и жажду близости. Раньше она считала Дуань Шаояня фригидным, но с тех пор, как они сошлись, это убеждение окончательно рухнуло. Е У даже испытывала досаду от того, как долго позволяла видимости обманывать себя. Они встречались втайне от всей семьи, устраивали свидания в самых разных местах: то были и невинные поцелуи, от которых потели ладони, и томительная, порочная страсть. Глядя на него, она думала, что за всю её жизнь ещё никто не запечатлелся в её несокрушимом сердце так глубоко. И, вероятно, больше не запечатлится. Однако безмятежные дни продлились недолго. Внезапное известие нарушило покой. В тот день Е У грелась на солнышке в саду, любуясь цветами, когда раздался звонок из Гонконга. Звонила служанка Дуань Яньжань. Слушая, как девушка сквозь слёзы излагает суть дела, Е У мгновенно изменилась в лице. Она резко встала, не веря своим ушам: — Что?! Яньжань… Твою мать, когда это случилось?! — Пошёл четвёртый месяц. Госпожа запрещала нам говорить, я звоню вам втайне. Господин У, умоляю, приезжайте скорее, госпожа при смерти… — голос горничной дрожал от отчаяния, и Е У даже через тысячи ли чувствовала её растерянность. — Вызвали лучших врачей, но все в один голос твердят, что надежды нет. Ни мать, ни дитя не спасти. Господин У, если вы не приедете, случится непоправимое! Е У раздирали гнев и сострадание. От сильного волнения она зашлась в кашле, и голова снова пошла кругом. Ухватившись за перила, она сделала несколько глубоких вдохов и приказала: — Скиньте адрес, я вылетаю немедленно! Она в спешке отправила сообщение Дуань Шаояню, написав, что Дуань Яньжань нездорова и ей нужно срочно лететь в Гонконг для лечения. Она просила его сохранить это в тайне и пока никому не рассказывать. Е У купила билет на ближайший рейс, наспех собрала самое необходимое и помчалась в аэропорт Хунцяо. Ощущение невесомости при взлёте лишь усилило её дурноту. Она смотрела в окно на удаляющуюся взлётную полосу, и события двадцатилетней давности волной захлестнули её память. Тогда, чтобы спасти жизнь Дуань Яньжань, висевшую на волоске, Е У потратила десять лет своего совершенствования, а затем ещё пять лет восстанавливала её здоровье среди бескрайних песков. Неужели всё это пойдёт прахом? Её любимая ученица, которая двадцать лет беспрекословно ей подчинялась — почему именно в этом, самом важном вопросе она пренебрегла наставлениями? Е У внезапно почувствовала себя бесконечно уставшей. Когда она увидела Дуань Яньжань, та лежала в беспамятстве. Её лицо, прозрачное, как битый белый фарфор, покрывала испарина. Бледная от природы кожа теперь и вовсе казалась обескровленной. Е У видела каждую венку под тонким кожным покровом, каждое судорожное движение лицевых мышц. Не говоря ни слова, Е У откинула тонкое кашемировое одеяло. Живот Дуань Яньжань уже имел довольно заметный выступ. Некоторое время Е У мрачно созерцала эту картину, затем отшвырнула одеяло и резко спросила: — Почему мне сообщили только сейчас, когда дело приняло такой оборот? Слуги, знавшие о крутом нраве господина У, задрожали всем телом. — Гос… госпожа запретила говорить… — заикаясь, ответили они. — Госпожа запретила, и вы молчали? Какое похвальное послушание! — Е У кипела от ярости, её пальцы мелко дрожали. Она резко указала на Дуань Яньжань: — Если она прикажет вам принести ей нож, шёлковую петлю или снотворное, вы тоже подчинитесь? Может, ещё наденете короткие юбки и будете махать помпонами, подбадривая её на пути в могилу? Будьте вы прокляты до седьмого колена! Слуги замерли, втянув головы в плечи и не смея дыхнуть. Прислуга в гонконгском доме Дуань не отличалась такой выучкой, как в Шанхае; то были люди трусливые и привыкшие плыть по течению. Казалось, если Е У действительно решит проклясть их предков, они сами побегут разрывать могилы, лишь бы не попасть под горячую руку господина У. Немного успокоившись, Е У подняла взгляд. Её глаза сверкнули, как лезвия штыков: — Кто этот мужчина? Раз Дуань Яньжань в таком состоянии, где этот скот? Где он находится?!