Глава 66. Непроходимая глупость Дуань Яньжань

Избранника Дуань Яньжань звали Цзян Цзые. Однако более десяти лет назад он носил совсем иное имя, которым отец нарёк его, пока тот ещё находился в утробе матери, — Чэнь Дачао. Чэнь Дачао происходил из маленькой рыбацкой деревушки в провинции Фуцзянь. Его отец считался самым прославленным рыболовом в округе: честный и работящий, он досконально знал повадки рыб и капризы течений. После каждого выхода в море его улов редких деликатесов неизменно превосходил добычу соседей. У таких мужчин жёны редко оказываются дурнушками. Мать Чэнь Дачао слыла первой красавицей на десять ли вокруг; даже после замужества и рождения ребёнка она сохраняла тонкую талию, крутые бёдра и кожу, подобную застывшему жиру. Позже в деревню пришла цивилизация в лице застройщиков из Гонконга. Они убеждали жителей продавать старые дома под снос, чтобы на их месте возвести элитные гостевые дома и развивать туризм. Именно тогда мать Чэнь Дачао познакомилась с Цзян Цзиньнанем. Цзян Цзиньнань, гонконгец и менеджер по недвижимости, разменял шестой десяток. Он обладал лоснящейся физиономией с заплывшими глазками и многослойным брюхом, напоминавшим мясной торт. Пока застройщики полгода обретались в деревне, мать Чэнь Дачао столько же времени провела с Цзян Цзиньнанем в заброшенной мельнице, предаваясь утехам с этим куском жирной грудинки. Деревня невелика, а у стен есть уши — вскоре всё тайное стало явным. Впрочем, даже если бы соседи помалкивали, скрыть случившееся не удалось бы: Цзян Цзиньнань успел обрюхатить любовницу. Получив развод от первого мужа, мать Чэнь Дачао пустила в ход все свои чары и упрямство, вынудив Цзян Цзиньнаня тоже расторгнуть брак. После этого она укатила в Гонконг, зажив жизнью богатой госпожи. Казалось бы, сын должен испытывать гнев, презрение или скорбь от того, что мать изменила отцу, бросила семью ради гонконгской прописки, сумок «Прада» и туфель «Валентино», и теперь днём с заискивающей улыбкой встречает старика, а ночью покорно ждёт его в постели. Но Чэнь Дачао не чувствовал ничего подобного. Его честный отец целыми днями пропадал в море или возил рыбу на продажу в город, сжимая в руках мятые, пропахшие тиной купюры и мечтая купить жене обновок, а сыну отложить на образование. У столь занятого отца, разумеется, не оставалось времени на воспитание ребёнка. Чэнь Дачао с малых лет находился под опекой матери. Пока другие мальчишки слушали истории о том, как Сунь Укун устроил переполох в Небесном чертоге или как Лу Чжишэнь в пьяном угаре побил Цзян Мэньшэня, Чэнь Дачао сидел на коленях у красавицы-матери перед старым телевизором с плохим сигналом. Они смотрели «Мою прекрасную принцессу», а перед тихим часом она читала ему сказки о Белоснежке, Золушке и Русалочке. На первый взгляд, кроме излишней женственности в воспитании, проблем не наблюдалось — разве что мог вырасти изнеженный неженка. Однако сказки в исполнении матери Чэнь Дачао подверглись авторской переработке. В её версии Белоснежка с детства поставила цель выйти замуж за самого богатого человека в мире; Золушка, желая вырваться из нищеты, изощрённо интриговала, чтобы подобраться к принцу. Русалочка же оказалась самой хваткой: она не превратилась в морскую пену, а подговорила ведьму убить жену принца, влюбила его в себя и, вернувшись в его королевство, родила наследников, став богатейшей женщиной на свете. Словом, все истории, которые слышал маленький Чэнь Дачао, сводились к следующему сюжету: Жила-была бедная девушка, которая, не имея ничего, кроме красоты, с помощью соблазна, удачного случая, внебрачного ребёнка, интриг или обмана становилась женщиной короля и обретала жизнь в роскоши. Поэтому Чэнь Дачао, в отличие от обычных детей, прекрасно понимал поступки матери. Бывшая жена Цзян Цзиньнаня отличалась слабым здоровьем и после одного выкидыша больше не могла иметь детей. Таким образом, пятидесятилетний делец оставался бездетным. Приехав с матерью в Гонконг, Чэнь Дачао сразу начал заискивать перед отчимом и даже добровольно сменил фамилию на Цзян. Цзян Дачао. —… Цзян Цзиньнань, хоть и являлся подонком, всё же слыл человеком образованным. Он не мог вынести имени, которое деревенский рыбак, ломая голову, придумал для сына — в нём за версту несло рыбной чешуёй. Поразмыслив, он дал своему «пёсьему сыну» бесконечно изящное имя. — Мой отец служил в экспедиционных войсках. В детстве я часто слышал, как он читал «Песни У в полночь»[1] Ли Бая[2]. Строка «Когда же варваров усмирят, и муж вернётся из похода?» полна такой вселенской тоски… [1] «Песни У в полночь» (Цзые У Гэ) [子夜吴歌] — цикл стихотворений великого поэта Ли Бая. [2] Ли Бай (Цинлянь Цзюши) [青莲居士] — «Отшельник голубого лотоса», один из самых знаменитых поэтов в истории Китая. Жирный делец сокрушённо вздохнул, а мать Чэнь — а ныне госпожа Цзян — растроганно прослезиласть. — Дачао, отныне твоё имя — Цзян Цзые. Наконец-то у нашего рода Цзян появился достойный преемник. Так на свет появился «гений любви» Цзян Цзые. Называть его так — вовсе не преувеличение. Будучи законченным моральным уродом, он, тем не менее, преуспел в каллиграфии, литературе и музыке. Благодаря привлекательной внешности и семейным связям он быстро пробился в шоу-бизнес, став актёром второго эшелона. Имея перед глазами успешный пример матери, Цзян Цзые берёг репутацию. Он не разменивался на интрижки с актрисульками, а выбирал лишь влиятельных женщин, которых осаждал с неистовым пылом. Говорят, у мужчины золото под коленями? Он так не считал. Чтобы приглянуться известному сценаристу, он разузнал о её любви к оздоровительным процедурам. В итоге он на коленях тёр ей спину, делал массаж и разминал стопы, пока не покорил её сердце. Став её «парнем», он получил несколько главных ролей. Говорят, мужчины не плачут? Чтобы завоевать благосклонность крупного инвестора, он разыгрывал перед этим влиятельным геем драму, изображая несчастную жертву, которая «не любит женщин, но вынуждена терпеть ласки сценаристки ради выживания». Вскоре инвестор, питавший слабость к женственным юношам, затащил его в постель, и Цзян Цзые поднялся ещё на одну ступень. По идее, такого беспринципного приспособленца, готового идти по головам, в высшем обществе должны были презирать и гнать в шею. Но Цзян Цзые обладал особым даром. Его сладкие речи, слёзы по первому требованию и клятвы, фальшь которых не распознал бы и детектор лжи, позволяли ему находить новых покровителей, сохраняя при этом близость со старыми. Влиятельный инвестор являлся весомой фигурой, но Цзян Цзые начал уставать. Специфические пристрастия покровителя за эти годы изрядно измотали его тело. А поскольку здоровье — залог успеха, Цзян Цзые принялся искать нового «хозяина», побогаче, повлиятельнее и, желательно, помягче характером. И его выбор пал на Дуань Яньжань. За спиной Дуань Яньжань стояла семья Дуань — сила, с которой не могли сравниться никакие киношные воротилы. Цзян Цзые подготовился основательно. Он изучил всё: от списка бывших парней Дуань Яньжань до того, добавляет ли она уксус к пельменям с крабовой икрой и посыпает ли луком жареные булочки. Дуань Яньжань не отличалась проницательностью. В сущности, она оставалась наивной барышней из богатой семьи. Перед «всесторонней» осадой Цзян Цзые она пала очень быстро. Некоторое время они жили как идеальная пара, пока Дуань Яньжань внезапно не обнаружила, что беременна. Цзян Цзые не знал, как поступить с этим нежданным ребёнком. Дуань Яньжань была без ума от него. Если ребёнок родится, он породнится с семьёй Дуань — удача, выпадающая раз в жизни. Но Цзян Цзые боялся. Дуань Яньжань — неопытная и доверчивая девица, но каков её отец? Смогут ли его мелкие хитрости обмануть старого лиса? К тому же Дуань Яньжань не единственный ребёнок. В семье имелся непростой младший брат, Дуань Шаоянь — человек жёсткий и немногословный. Не нужно быть гением, чтобы понять, кто унаследует империю Дуань после смерти старика. После раздела имущества Дуань Яньжань станет лишь боковой ветвью, а Цзян Цзые считал, что фигура его масштаба не должна опускаться до брака с «бедной родственницей». Он колебался. Ребёнок был ему и нужен, и не нужен одновременно. С годами он понял: чем выше забираешься по социальной пирамиде, тем меньше права на ошибку. Уровень Дуань Яньжань — это ставка, где один неверный ход означает полный крах. Нужно быть предельно осторожным. Одной рукой Цзян Цзые клялся Дуань Яньжань в вечной любви к их будущему чаду, убеждая её беречь плод, а другой — выставлял преграды, ссылаясь на то, что его карьера на взлёте и актёру нельзя светиться новостями о внебрачных детях от знатных дам. Он просил её о понимании. И Дуань Яньжань, эта дурёха, действительно всё «поняла». Е У, выяснив подоплёку событий, едва не захлебнулась от ярости. — Хороша, ничего не скажешь, Дуань Яньжань! Я с детства твердила тебе: ты должна принимать лекарства до тридцати пяти лет, чтобы твоё тело стало таким же крепким, как у обычных людей. До этого срока тебе категорически нельзя рожать! Твой организм — как одежда маленького размера, вся в латках. Ты можешь носить её, только пока остаёшься в размере S. Но из-за беременности ты превращаешься из S в XL. Как думаешь, не лопнет ли ткань? Выдержит ли она? Мои слова для тебя — пустой звук? После того как Е У вытащила её с того света, Дуань Яньжань всё утро выслушивала нотации: от «несоблюдения врачебных предписаний» до «предательства учителя», от «затмения рассудка» до «немедленного разрыва». Она лишь молча слушала. Когда Е У наконец выдохлась и со стоном опустилась на диван, девушка подняла глаза и робко произнесла: — Наставница Е… прости меня… — «Прости» не поможет. Немедленно расставайся с ним, делай аборт и возвращайся со мной в Шанхай. Дуань Яньжань едва не разрыдалась: — Наставница Е, я с детства жила в таких рамках, у меня никогда не было права самой принимать важные решения. Я прошу тебя лишь об этом единственном одолжении, неужели ты и в этот раз не хочешь мне помочь? Гнев Е У вспыхнул с новой силой, она с грохотом ударила по столу: — Дело не в том, что я не хочу помогать! Послушай, Дуань Яньжань, в твоём случае иного выхода нет. Сейчас вопрос стоит не о том, спасать мать или дитя. — …Скажу прямо: если не прервать беременность, погибнете оба. И ты, и твоё «сокровище»[3] в утробе — обоим конец, ты хоть это понимаешь? [3] «Драгоценный» / «Предок» (Цзуцзун) [祖宗] — ироничное именование человека, который доставляет много проблем и требует к себе повышенного внимания и заботы (как почитаемые предки в алтаре). Е У использует это слово, чтобы подчеркнуть, сколько хлопот и опасности принес этот нерожденный ребенок. Всегда кроткая Дуань Яньжань на этот раз даже повысила голос: — Но здешние, гонконгские врачи говорят, что хотя бы одного из нас можно спасти… — Да я, твою мать, могу пообещать, что вы оба будете живы-здоровы! — Е У кипела от злости. — Бить себя в грудь и раздавать обещания каждый горазд! Если бы действительно можно было спасти хотя бы одного, те шарлатаны не стояли бы в растерянности, когда ты грохнулась в обморок. И твоей наставнице не пришлось бы мчаться сюда из самого Шанхая, чтобы вытаскивать тебя с того света! Дуань Яньжань беззвучно заплакала. Е У резко поднялась. Лицо её напоминало ледяную маску, а голос звучал твёрдо, как металл. От ярости она даже не желала смотреть на ученицу. Взмахнув рукавом, она отчеканила: — От ребёнка нужно избавиться. Если твой господин Цзян действительно тебя любит, то подождёт, пока тебе исполнится тридцать пять. Тогда я сама займусь твоим здоровьем. И в то время рожай хоть одного, хоть целый дом детей — твоя наставница и слова против не скажет. Когда Е У ушла, Дуань Яньжань припала к краю кровати и горько зарыдала. Этот плач, надрывный и душераздирающий, доносился до Е У даже сквозь толстые стены, но она ничем не могла помочь… Для таких людей, как Дуань Яньжань, которые родились едва живыми с обвитой вокруг шеи пуповиной, в школе Е У существовало особое название — «плод с утраченной душой»[4]. [4] Плод с утраченной душой [失魄胎] — специфический термин в мистической традиции школы Е У. Под этим термином подразумевалось, что ребёнку от рождения не хватает нескольких частиц души. Если бы не вмешательство мастера, применившего технику продления жизни, такой человек не дожил бы и до двадцати лет. Е У сумела восполнить недостающие части с помощью «искусственной души»[5]. [5] Искусственная душа [义魂] — по аналогии с «искусственной конечностью» (протезом). Однако подобная замена напоминала протез: она не являлась частью естества, требовала регулярного ухода и строгого соблюдения правил использования. Беременность Дуань Яньжань грубо нарушала эти правила. Её тело держалось на искусственной душе, и требовалось немало времени, чтобы та окончательно срослась с её сущностью и позволила вынести муки деторождения. И срок этот, как установила Е У, наступал не раньше тридцати пяти лет. До заветной даты оставалось ещё несколько лет, искусственная душа всё ещё не слилась с телом Дуань Яньжань воедино. Беременность в таком состоянии напоминала попытку человека с ампутированными руками поднять пятидесятикилограммовую штангу с помощью протезов. Одним словом — верная смерть. Хотя Е У и сочувствовала ученице, выбора у неё не оставалось: этого ребёнка нельзя было оставлять, да он и сам бы не выжил, лишь утянул бы Дуань Яньжань за собой в могилу. Что же до Цзян Цзые, то пришло время проверить, «мул он или лошадь»[6] и насколько искренни его чувства. Если он не способен вынести даже такие испытания, то Дуань Яньжань лучше узнать об этом как можно скорее. [6] Мул он или лошадь [是骡子是马] — часть поговорки «Выведи мула или лошадь и покажи их в деле». Означает проверку чьих-либо истинных способностей или качеств на практике. Она затушила сигарету и глубоко вздохнула в тёмном коридоре. Клубы дыма медленно рассеялись, растворяясь в пустоте. И Дуань Яньжань, и Дуань Шаояня она вырастила сама. Она помнила их послушными и кроткими детьми, которые ничего не смыслили в жизни. Блуждая по извилистым коридорам поместья Дуань, они всегда крепко держали её за руку, боясь сбиться с пути. Позже они повзрослели, покинули стены родного дома и отправились в железобетонные джунгли мегаполиса. Теперь никто из них больше не искал её руки и не нуждался в её наставлениях. Каждый пошёл своей дорогой, а она осталась лишь увядающей женщиной с безупречным макияжем, не способной оберегать их вечно. Автору есть что сказать: Спасибо Хуаньхуань и Суйсуй за питательный раствор ~