Глава 70. Чэн Яньвэй

Время стремительно неслось вперёд, листки календаря разлетались один за другим. Знойное лето с его стрёкотом цикад сменилось прохладой июля[1], затем миновала пора «белых рос»[2], и на пороге уже стояла суровая зима. Незаметно пролетело почти полгода. [1] «В седьмую луну огонь течёт к низу» [七月流火] — классическая идиома, означающая появление на небосклоне звезды Антарес, что знаменует конец летней жары и наступление осени. [2] «Белые росы» [白露] (байлу) — один из 24 сезонов традиционного китайского календаря (приходится на сентябрь), начало настоящей осени. В эти месяцы жизнь их текла не столь роскошно, как в поместье Дуань, однако на душе царило небывалое прежде спокойствие и ясность. Пока здесь дни оставались мирными и мягкими, господин Дуань терял покой. Историю Е У и Дуань Шаояня он предпочёл замять внутри семьи — сор из избы не выносили, и посторонние ни о чём не догадывались. Но близился Новый год, время бесконечных банкетов и приёмов, и отсутствие наследника неминуемо вызвало бы подозрения. От подобных мыслей господин Дуань пребывал в крайнем беспокойстве. Он полагал, что этот негодник не выдержит и трёх месяцев, сдастся и пойдёт на попятную. Однако доклады слуг твердили об обратном: беглецы обустроились вполне благополучно. От таких новостей у старика сдавливало грудь, а лицо темнело от гнева. Как же так вышло? Е У, несомненно, красавица, но не из тех, ради кого рушат царства, да и характер её оставлял желать лучшего. Если только Дуань Шаояня не опоили каким-то зельем, как он мог столь долго и упрямо хранить верность этой женщине? Потирая нефритовые пуговицы и задумчиво изучая их блеск, господин Дуань долго размышлял с мрачным видом. Наконец, приняв решение, он произнёс: — Старина Юй. — Слушаю, господин? — Ступай и приведи Е У. Мне нужно с ней поговорить. Когда Е У явилась в поместье Дуань, она выглядела точно так же, как и семнадцать лет назад. Алое, словно кровь, платье, длинные ноги и тонкая талия. Господин Дуань бросил на неё беглый взгляд, и сердце его похолодело. Ему почудилось, будто перед ним стоит не человек, а лесной дух или лисица-оборотень, явившаяся из полночной тьмы. Когда же она подошла ближе, её нежное, прекрасное лицо показалось ему ещё более ярким — словно расцветшая весенняя бегония или чарующий лотос. Эта женщина… ни капли не постарела. Господин Дуань, утомившись от ожидания, до этого дремал, подперев голову рукой. Очнувшись и увидев Е У, он на мгновение впал в забытье и, содрогнувшись, спросил: — Кто же ты… на самом деле? Е У слегка улыбнулась — точно так же, как при их первой встрече. И ответ её слово в слово повторил тот, что прозвучал семнадцать лет назад: — Я? Я — странствующий лекарь, босоногий бессмертный, уличная босячка и городская бездельница. Этот ответ, пролетевший сквозь десятилетия, окончательно прогнал остатки сна. Господин Дуань замер, выпрямился и, ещё раз внимательно оглядев её с ног до головы, тяжело вздохнул: — Е У… Е У склонила голову в знак приветствия: — Господин Дуань. Господин Дуань прикрыл глаза, пытаясь увлажнить старческие, уже подёрнутые дымкой веки, и устало постучал пальцами по краю стола. — Присаживайся. Мне нужно кое о чём с тобой поговорить. Е У осталась стоять. — Обойдёмся без любезностей. Я знаю, что вы хотите сказать. Господин Дуань кивнул: — Ты, как всегда, прикидываешься дурочкой[3], так что не стану ходить вокруг да около. Е У, я знаю твою ветреную натуру, но ты должна понимать, к чему можно прикасаться, а к чему — нет, что дозволено делать, а что — недопустимо. Касательно Шаояня… [3] Прикидываться дурочкой [假痴不癫] — 27-я из «Тридцати шести стратагем». Означает скрывать свои истинные намерения или ум за маской глупости или безумия. — Господину Дуаню не стоит утруждаться. Через несколько дней я планирую уехать. Старик замер в оцепенении. В руках он сжимал тщательно просчитанные козыри. Какие бы условия ни выставила Е У, он подготовил ответ на всё: деньги, власть, безупречно красивые мужчины — он запасся всем, не боясь её аппетитов. Но Е У лишь с нагловатой ухмылкой разглядывала его. В её чуть вздёрнутых лисьих глазах плясали искры лукавства и хитрости. — Старик, господин Дуань, босс Дуань… Я прожила в вашем доме семнадцать лет. Благодарю за заботу и за любовь вашего сына, но теперь мне пора уходить. На лице господина Дуаня, обычно глубоком и непроницаемом, внезапно проступила растерянность. — Уехать? Куда же ты отправишься? Е У невозмутимо ответила: — Коль здесь не держат молодца, найдётся место для него в другом краю[4]. [4] Коль здесь не держат молодца… [此处不留爷，自有留爷处] — известная поговорка. Е У использует здесь иероглиф «е» (爷 — дедушка/господин), иронично величая саму себя в мужском роде, подчёркивая свою независимость и «бандитский» гонор. — Ты… — от внезапного волнения дыхание старика сбилось. Он зашёлся в кашле и лишь спустя время прохрипел: — Е У, что за речи? Семья Дуань вовсе не собиралась тебя выгонять. Ты… — Ну полно, — рассмеялась Е У. — Господин, даже если вы меня не гоните, я сама не желаю оставаться. По натуре я человек вольный, люблю погулять. Ваш сын, конечно, хорош, но он не сможет до конца дней держать мою свободу в клетке. Все эти барышни Бай, Хуан, Лань… В будущем у него обязательно появится достойная супруга. Я всё понимаю. — … После такой отповеди господин Дуань замолчал. Все заготовленные речи, которые он так долго прокручивал в уме, оказались бесполезны. Однако на душе у него легче не стало. Если бы Е У действительно была без памяти влюблена в Дуань Шаояня, он, возможно, проявил бы каплю жалости. Но из её слов выходило так, будто она просто попользовалась его сыном и теперь не желает нести никакой ответственности. Помолчав, он выдавил: — Просто немыслимо. Е У лишь усмехнулась: — Кто в молодости не совершал немыслимых поступков? Господин, неужели вы сами в юности не чудили? Лицо господина Дуаня мгновенно стало пепельно-серым. — Помните ли вы ту девушку по фамилии Чэн из бара в Хоухае? Шестнадцатилетняя певица, совсем ещё ребёнок. Ею увлёкся богатый торговец из Цзянчжэ. У того торговца уже росла дочь, но он всё равно всячески преследовал девчонку, давал ей несчётные обещания, поил сладкими речами и клялся, что никогда не был женат. Обещал, что, как только дела наладятся, заберёт её в Шанхай и женится. Господин Дуань, не кажется ли вам это немыслимым? — Ты!.. Ты… — господин Дуань задрожал, указывая пальцем на Е У. — Ты смела копать под меня… — Неужели вы думаете, что Шаоянь совсем ничего не помнит? Последние капли крови отхлынули от лица старика: — Он… он… — Когда его забрали, ему исполнилось восемь лет. Он не из тех, кто забывает всё подряд. Его мать забеременела вне брака, и в баре её, конечно, не оставили. Она родила Дуань Шаояня одна, а когда ребёнок немного подрос, полная надежд, привезла его в Шанхай искать вас. Но разве вы тогда были с ней искренни? Вы — глава семьи Дуань, ваша жена умерла при родах, дочь была совсем крошкой. Как бы вы могли жениться на певичке из бара? Имя и адрес, которые вы ей дали, оказались фальшивкой. Разумеется, она не смогла вас найти. В отчаянии она прождала два года, после чего вернулась в Пекин. Е У сделала паузу: — Вскоре после возвращения она умерла. Шаояню тогда исполнилось четыре года. Не беспокойтесь, о матери он помнит немного, иначе не согласился бы жить с вами под одной крышей. В его памяти остался лишь тот вечер, когда мать вернулась домой и купила ему кусочек торта. Со вкусом матча, а сверху — горка крема в виде снеговика. Он никогда не пробовал ничего вкуснее, поэтому ел очень экономно, бережно. Съел лишь половину, а остальное спрятал в картонную коробку на столе, чтобы на следующее утро разделить лакомство с мамой. Лицо господина Дуаня приобрело восковую желтизну. Он всегда тщательно следил за собой, но сейчас вся его жизненная сила испарилась; он напоминал высохший бумажный манекен, который лишь отрешённо шептал, задрав голову: — Довольно… замолчи… Е У замолчала. Впрочем, в дальнейших словах и не нуждались — господин Дуань и сам всё знал. Сразу после того, как он забрал Дуань Шаояня, он отправил людей разузнать о судьбе Чэн Яньвэй. Мать Дуань Шаояня отличалась холодной, «снежной» красотой. Несмотря на бедное происхождение, она обладала врождённым благородством и в своё время блистала на барной улице Хоухая. Сказать о ней «золотая молодёжь из богатых кварталов наперебой осыпала её дарами, а за одну песню она получала несметное количество алых шелков»[5] не было бы преувеличением. [5] «Золотая молодёжь… осыпала её дарами…» — аллюзия на поэму Бо Цзюйи «Песнь о пипе», описывающая невероятную популярность и богатство красавицы-певицы в зените её славы. Поэтому разузнать о её конце оказалось несложно. Любой уличный бездельник мог поведать, что Чэн Яньвэй на два года уезжала в Шанхай, но тот мужчина её не признал, и она вернулась с ребёнком. Поиски мужа не увенчались успехом, а сама она, некогда вызывавшая зависть своей ослепительной красотой, превратилась в «феникса с опалёнными крыльями» и стала мишенью для бесконечных издевательств местных женщин. Говорили, что после возвращения в Пекин она больше не могла работать в барах, так как ей нужно было присматривать за сыном. К тому же она оставалась человеком гордым: в ночных заведениях она торговала лишь своим талантом, но не телом, а теперь, став матерью, и вовсе не могла допустить, чтобы ребёнок рос в позоре. Несмотря на изнурительный труд, молодая женщина арендовала маленькую тележку и, скитаясь по переулкам и прячась от городских патрулей, торговала традиционными сладостями — «ослиными кувырками» и «айвово»[6]. [6] «Ослиные кувырки» [驴打滚] и «айвово» [艾窝窝] — традиционные пекинские закуски. Первая представляет собой рулет из клейкого риса с пастой из красных бобов, обвалянный в соевой муке (что напоминает пыль, поднятую кувыркающимся ослом). Вторая — это белоснежные шарики из клейкого риса с разнообразными сладкими начинками (орехи, кунжут, цукаты). В те времена у пруда Ляньхуачи работала хозяйка лапшичной — женщина с фигурой-бочкой и лицом размером с блюдо, возле носа которой красовалась огромная чёрная родинка. Её муж был заправским бабником: ещё когда Чэн Яньвэй пела в Хоухае, он пускал на неё слюни и даже тайком раздобыл её фотографию, чтобы предаваться похотливым фантазиям. Когда хозяйка обнаружила это, она пришла в неописуемую ярость, разорвала снимок «паршивой девки» и с тех пор затаила на Чэн Яньвэй лютую обиду, считая, что эта «вертихвостка» намеренно соблазняет её мужа. Теперь, когда Чэн Яньвэй пала, торговка окончательно распоясалась. Она распускала грязные слухи, утверждая, будто та путалась сразу с несколькими мужчинами, и неизвестно, от кого прижила семя. «Ищет она отца, как же! Кому нужен сын проститутки?» — злословила она. Чэн Яньвэй, стойко снося плевки и оскорбления, молча носила ребёнка за спиной и толкала тележку, торгуя сладостями в переулках. Но людская молва — страшная сила[7]. Пусть она и не совершала ничего подобного, окружающие не скупились на злобу, из самых тёмных побуждений строя догадки об этой тихой женщине. [7] Трое скажут, что в городе тигр, и все поверят [三人成虎] — идиома о том, что многократно повторенная ложь принимается за правду. Шины её трёхколёсной тележки постоянно прокалывали, а на вывешенное во дворе бельё выливали нечистоты. Она не жаловалась. Лишь молча сгибала худую спину, катила тележку к мастеру в начале переулка, а испачканную одежду, которую не на что было заменить, отстирывала, превозмогая тошноту, и вешала сушиться в самом неприметном углу. В этой удушающей тьме она вместе с сыном на ощупь искала путь к спасению, но земля под ногами кишела мелкой злобой. Эти уколы не убивали, но заставляли ступни гноиться и кровоточить. Несмотря на это, Чэн Яньвэй неустанно наставляла ещё ничего не понимающего мальчика: будь скромным и вежливым, не лезь в споры, помни, что молчание — золото. Имя «Шаоянь»[8] она дала ему именно с этим смыслом. [8] Шаоянь [少言] — буквально «малословие» или «говорить мало». Сладости она продавала недорого. Полученные деньги пересчитывала до копейки, молча отсчитывала сдачу и протягивала обеими руками. Жизнь тянулась в нужде, но они справлялись. Пока не настал тот день, который смутно помнил Дуань Шаоянь. Чэн Яньвэй ушла из дома рано. Она выглядела счастливой, её прекрасное лицо раскраснелось от радостного предвкушения. В тот день сладостей на тележке оказалось непривычно много — она встала в предрассветный час, чтобы наполнить её доверху. Она сказала ему: — Шаоянь, сегодня мама получила большой заказ для целого класса в соседней школе. Когда я вернусь с деньгами, куплю тебе торт, хочешь? Дуань Шаоянь никогда не пробовал тортов. Он видел их у других детей — нарядные, изысканные лакомства в витринах, украшенные нежным кремом и яркими вишнями. Мальчик ждал с нетерпением, послушно сидя в их ветхой каморке площадью меньше пяти квадратных метров. Она вернулась очень поздно. Странно, но тележка всё ещё оставалась полной. Чэн Яньвэй, чья фигура теперь выражала лишь смертельную усталость, застывшей тенью вошла в дом. Дуань Шаоянь не заметил перемены. Он бросился к ней, теребя за одежду: — Мама, а где торт? Она долго смотрела на него отсутствующим взглядом, а затем, выдавив подобие улыбки, протянула ему маленькую картонную коробочку. Это оказался торт со вкусом матча — самый дорогой во всей кондитерской. Под густой посыпкой из растёртых чайных листьев и плотным слоем насыщенного крема скрывались пласты золотистого бисквита и нежной пасты из красной фасоли. Под десертом на изящной кружевной салфетке лежала подложка из блестящего золотого картона, на которой торт со вкусом матча, окружённый слоями крема, выглядел словно благородная принцесса в пышном платье. Мальчик вёл себя осторожнее некуда, он дорожил этим подарком превыше всего на свете. Обеими руками он бережно поднёс торт к маленькому столику, сооружённому из пенопластовой коробки. Даже упаковочную бумагу, украшенную изображениями оленей и бабочек, он старательно разгладил, сложил и спрятал под подушку. Пока он занимался этим, Чэн Яньвэй сидела на краю кровати и молча наблюдала. Она видела, как он долго и заворожённо смотрел на торт, не в силах отвести взгляд; видела, как он нерешительно зачерпнул крошечную, совсем малую ложечку и принялся жевать. От этого единственного кусочка глаза и всё лицо ребёнка мгновенно озарились светом. Чэн Яньвэй отвернулась. У этой женщины, всегда отличавшейся холодностью и упрямством, глаза внезапно покраснели. Дуань Шаоянь до сих пор помнил, как проснулся на следующее утро. Тело матери уже стало ледяным, а рядом с подушкой лежала бутылочка из-под лекарства — тогда он ещё не понимал, что это за препарат. Он выбежал на улицу просить помощи у соседей, но долгое время никто не желал обращать на него внимания. Лишь позже одна пожилая женщина помогла ему вызвать скорую помощь. Когда машина приехала, врач определил, что мать умерла ещё посреди ночи и спасать её было поздно. Половина того торта со вкусом матча так и осталась на столе, храня в себе сладость красных бобов, нежность крема и мягкость бисквита. Вот только за ночь его успели обглодать крысы, оставив после себя рваные куски. Вся эта сладость, нежность и мягкость, подобно его матери, превратились в увядшее воспоминание о вчерашнем дне. Дуань Шаоянь не знал истинной причины смерти матери. Позже господин Дуань выяснил правду, но не стал рассказывать её сыну. В тот день она приняла заказ и всю ночь готовила более сорока порций сладостей, чтобы отвезти их ученикам. А позвонившая ей девочка, дочь хозяйки лапшичной, сделала это из чистой злобы, желая поиздеваться над ней и заманив её к школе. Разумеется, тележку не пропустили за ворота. Охранник преградил ей путь, а когда она в спешке принялась объяснять ситуацию, её никто не захотел слушать. Как раз наступила перемена. Ученица, заказавшая еду, привела с собой целую толпу друзей, чтобы высмеять её у школьных ворот. Они обзывали её дрянню и потаскухой, называли шлюхой и лисой-оборотнем. Дети кричали с упоением, ощущая себя праведными судьями. Громко хохоча через прутья школьной ограды, кто-то выкрикнул ей в лицо: — Кто станет есть сладости, приготовленные шлюхой? Тоже мне, «ослиные кувырки»! Да даже ослу станет тошно от твоей вони! На мгновение она резко вскинула голову, крепко сжала кулаки, а в её глазах вспыхнул холодный блеск. Этот взгляд оказался настолько пугающим, что толпа детей невольно попятилась, спотыкаясь. Но в конце концов она лишь задрожала, так ничего и не сказав и не сделав. Она молча подобрала упавшие на землю сладости в пластиковых пакетах, сложила их обратно в тележку и, толкая её перед собой, медленно и устало побрела прочь. Сладостей она наготовила слишком много, а так как никаких консервантов она не добавляла, в разгар лета они могли прокиснуть, если не продать их сегодня. Она присела у дороги, не пытаясь зазывать прохожих. Если кто-то подходил спросить, она поднимала бледное личико и мягко, спокойным голосом отвечала. Если человек покупал — она благодарила, если нет — просто безучастно садилась обратно. Когда начало смеркаться, к её лотку подошёл мужчина. Это был один из школьных руководителей, который ранее пытался разогнать буянивших учеников. — Я так долго искал тебя, а ты всё ещё торгуешь? — …Да. — Прошу прощения, ученики ещё слишком малы и неразумны. Она тихо ответила: — …Ничего страшного. Мужчина немного подумал и спросил: — Ты уже ела? Может, я угощу тебя? — Не нужно. — Давай просто перекусим в придорожной лавке. Считай это моими извинениями за то, что не уследил за теми детьми. Чэн Яньвэй не собиралась соглашаться, но она была очень голодна, а денег в кармане не хватало даже на то, чтобы купить ребёнку обещанный торт с кремом. Словно поддавшись какому-то наваждению, она в полузабытьи покатила свою тележку вслед за мужчиной в уличную закусочную. Еда там не отличалась изысканностью, но на столе действительно лежали большие куски мяса, рыба и креветки. Она ела очень усердно и сосредоточенно, жадно поглощая рис, словно маленький зверёк. Мужчина оплатил счёт и предложил проводить её до дома. Возможно, она настолько изголодалась по теплу, что не нашла в себе сил заподозрить в этой единственной крупице доброты дурной умысел. Так они вдвоём пошли к её дому. Место, которое она снимала, находилось в глуши, переулки там были узкими, извилистыми и безлюдными. В безмолвной темноте этот учитель внезапно начал отпускать сальные шуточки и распускать руки. В ходе борьбы Чэн Яньвэй почти потеряла рассудок. В помутнении сознания она схватила маленький нож, которым нарезала «ослиные кувырки», и принялась беспорядочно наносить удары этому мужчине. В приступе истерики она ударила его более десяти раз. Когда она наконец пришла в себя, мужчина уже умер и лежал в луже крови с открытыми глазами… Она в оцепенении опустилась на колени рядом, вспомнив о ребёнке, который ждал её дома. Он ведь ещё такой маленький, такой красивый и милый. Он никогда не расстраивал маму, в отличие от других детей. Сейчас он наверняка послушно сидит дома и ждёт, когда мама вернётся со своей тележкой, в которой лежит маленький торт. Слёзы покатились из её глаз. Она не понимала, почему от такого чудесного ребёнка отказался отец; не понимала, почему она, не совершив в жизни ничего дурного, должна терпеть столь злобные нападки, а в спину её сына с малых лет будут тыкать пальцем, называя отродьем шлюхи. А теперь она ещё и совершила убийство… В тот год ей исполнилось всего двадцать лет, но в этом тёмном переулке, рядом с истекающим кровью мертвецом, она вдруг почувствовала, что уже испила всю чашу страданий, отмеренную на целую жизнь. Путь, уготованный ей небесами, был слишком узким и тернистым, сплошь заросшим колючками. Чтобы пройти по нему невредимой, нужно было либо идти согнувшись, либо лечь и ползти вперёд, подобно собаке. Но она родилась гордой, и гордость эта отражалась в её облике — холодном, как снег, и чистом, как лунный свет над ледяным озером. Разве могла она ползти на коленях? Она шла в одиночестве, расправив спину, целых двадцать лет, пока густые шипы не изранили её тело до крови. Лишь в этот миг она внезапно усомнилась: правильно ли она поступала, с самого детства приучая Дуань Шаояня держать спину прямо и жить с достоинством? Но как бы там ни было, она больше не могла его защищать. Самое лучшее, что она могла ему дать, — это собранная по крупицам мелочь из всех углов и щелей, на которую она купила в кондитерской самый дорогой торт со вкусом матча. Сладость, которой завидовали бесчисленные дети. И это стало последней сладостью, которую она смогла ему подарить. Автору есть что сказать: Спасибо 22415376 за мину ~