Глава 71. Покидая Шанхай

— Господин, мы оба люди понимающие, — с улыбкой произнесла Е У. — Посудите сами: даже если вам когда-то и нравилась Чэн Яньвэй, вы бы никогда не ввели в дом… как бы это сказать? Певичку? Вы бы никогда не женились на такой женщине. Что же до меня, я прекрасно осознаю, что остаюсь лишь торговкой снадобьями, и не собираюсь обременять вашего сына своим присутствием. Лучше нам разойтись миром, к обоюдному удовольствию, чтобы я не повторила судьбу Чэн Яньвэй. Вновь услышав о делах давно минувших дней, господин Дуань почувствовал себя окончательно изнурённым. Он долго хранил молчание, отрешённо глядя в пустоту. — Шаоянь хоть и холоден по натуре, но упрямством пошёл в мать. Прожив с ним бок о бок всё это время, я поняла: он не из тех, кто легко меняет решения. Если я не уйду, эта история никогда не закончится. Е У отвесила церемонный поклон: — Семнадцать лет назад семья Дуань оказала мне честь, приняв под свой кров. Все эти годы я жила безбедно. Благодарю за приют. Встретимся в Цзянху[1]. [1] Цзянху (реки и озёра) [江湖] — в китайской культуре мир вольных странников, мастеров боевых искусств и людей, живущих вне официального общества. С этими словами она развернулась и направилась к выходу. Господин Дуань вздрогнул и поднял веки. Когда алый, словно пламя, силуэт уже готов был исчезнуть за поворотом, он не выдержал и в смятении крикнул: — Е У! Она слегка повернула голову. Сквозь жалюзи в коридор проникали бесчисленные тонкие лучи солнца, напоминавшие золотые стрелы, пронзающие лес. Её профиль в этом густом сиянии казался ослепительно ярким, почти неземным. — У господина есть ещё что-то ко мне? — Ты… ты… Эх, я вовсе не собирался тебя выгонять. Просто разница в возрасте между тобой и Шаоянем слишком велика, к тому же ты — его наставница. Если об этом узнают, мы потеряем лицо. Ты… ты понимаешь, о чём я? Е У едва заметно улыбнулась: — Понимаю как нельзя лучше. — Вот и славно, — закивал господин Дуань. — Раз ты всё понимаешь, оставайся. Я не обижу тебя ни жильём, ни жалованием, ни привилегиями. Е У, ты больше десяти лет не знала скитаний, зачем же снова усложнять себе жизнь? Улыбка Е У стала по-настоящему дерзкой: — Господин, не беспокойтесь. Я оставила пятьдесят пилюль от всех недугов и пятьдесят пастилок для долголетия. Берегите себя, этого хватит, чтобы дожить до ста лет. Вам вовсе не обязательно постоянно видеть меня рядом и терпеть взаимную неприязнь. Планы господина Дуаня оказались раскрыты столь бесцеремонно, что он помрачнел ещё сильнее, чувствуя укол уязвлённого самолюбия. Однако Е У действительно проявила благородство: сотню лекарственных шариков невозможно приготовить за один день. Очевидно, она никогда не рассматривала дом Дуань как место, где встретит старость, и решение уйти созрело в ней давно. — Ухожу, ухожу! Не нужно меня провожать! Е У размашисто зашагала вперёд, на прощание небрежно махнув рукой, и окончательно скрылась в золотом мареве коридора. Господин Дуань долго стоял в одиночестве, не в силах постичь, как эта женщина может быть столь решительной и так легко обрывать все связи, не выказывая ни капли сожаления. Он не знал, что даже если бы он не пришёл к ней сам, через несколько дней она бы всё равно явилась к нему. На самом деле, решение оставить Дуань Шаояня созрело у неё ещё в тот день, когда они съехали из поместья. Тогда она никак не ожидала, что юноша решится на открытый конфликт с семьёй ради неё. Раньше, когда он твердил о своей искренности и желании во всём признаться отцу, она лишь посмеивалась, принимая это за шутку. В конце концов, когда она сама когда-то обольщала красивых мальчиков, то тоже обещала им любовь до гроба и клялась лежать в одной могиле. Но кто же знал, что Дуань Шаоянь не шутит? Е У мастерски справлялась с красивыми словами и точно знала, как вести мимолётные, ни к чему не обязывающие интрижки. Она напоминала человека, привыкшего пить палёную водку, которому вдруг поднесли настоящий крепкий первач. Она поперхнулась, зашлась в кашле и совершенно растерялась. Её никогда не любили по-настоящему, поэтому все её хвалёные «бандитские» навыки обольщения вмиг стали бесполезны. К примеру, она привыкла клясться своим «сладким мальчикам», что достанет для них звёзды с неба. Но кто-нибудь, скажите на милость: если она посмеет сказать такое Дуань Шаояню, уцелеет ли её голова? Так она и жила с ним в их маленьком гнёздышке, каждый день повторяя себе: «Уйду завтра», «Дуань Шаояню это скоро надоест». Но сама она не уходила. А Дуань Шаояню всё никак не надоедало. К Новому году терпение лопнуло и у господина Дуаня, и у самой Е У. Оставаться с Дуань Шаоянем дальше означало капитулировать и окончательно влюбиться в этого проклятого мальчишку. А какую цену приходится платить за искренние чувства? Далеко ходить не надо — достаточно вспомнить Хуан Шаньшань или Чэн Яньвэй. Пока её сердце оставалось холодным, она оставалась непобедимой и неуязвимой. Никто не мог причинить ей боль. Она понимала: время уходить пришло. Утром, когда Дуань Шаоянь собирался на работу, она поправила ему галстук и, потянув за него, коснулась губами его губ. Чистый весенний ветер раздувал белые занавески, утреннее солнце заливало кухню, освещая благородный профиль юноши. Когда он уходил, она наблюдала за ним из окна. В лучах света он выглядел ослепительно и нежно. Он обернулся и помахал ей рукой — точно так же, как делал это каждый день на протяжении последних месяцев. Её охватила слабость, перед глазами всё поплыло, и черты лица Дуань Шаояня постепенно размылись. Она смотрела, как его силуэт исчезает в солнечном сиянии в конце дороги. Она долго стояла в тени за занавесками, и холод постепенно затапливал её грудь. Теперь она точно знала: решение было верным. Она уже вкусила каплю сладости любви. Вкус оказался чудесным, но она боялась «кариеса»[2], а потому больше к этому не прикоснётся. [2] Боялась кариеса — метафора страха перед душевной болью и последствиями привязанности. — Один билет, — бросила Е У кассиру на вокзале. Она пришла с пустыми руками, не взяв с собой никакого багажа. Женщина в окошке взглянула на неё: — Куда? — Хм… — Е У вальяжно качнулась с пятки на носок, раздумывая. — В Харбин, пожалуй. Кассир уже приготовилась пробить билет, как Е У вдруг воскликнула: — Ой, стойте! В Харбине зимой слишком холодно. Сменим направление. Давайте в Пекин. Кассир замерла. — Ой, погодите! Я вспомнила, что в Пекине смог. Плохо, очень плохо. Давайте ещё раз поменяем… Может, в Шаньдун? Пассажиры в очереди начали вытягивать шеи, с раздражением и злостью глядя на Е У. Кто-то проворчал: — Эта баба больная? Припёрлась за билетом, а сама даже не знает, куда едет? Когда Е У решила сменить «Шаньдун» на «Цзянсу», терпение кассира лопнуло: — Женщина, будьте любезны, сначала определитесь, а потом приходите за билетом! — Ой-ой-ой, виновата, сестрица, не сердись, — Е У с заискивающей ухмылкой почесала затылок, уставившись на табло с расписанием. Помолчав, она вздохнула: — Всё-таки в Ханчжоу. — Точно? — переспросила кассир. — Точно. Мир велик, но ей не хотелось уезжать слишком далеко. Она скиталась долгие годы и, должно быть, слишком привыкла к краям Цзяннани. Если бы поезд увёз её далеко на север или на крайний юг, она наверняка уже через пару дней начала бы тосковать по куриным сяолунбао с тончайшим тестом, мечтать о наваристых крабовых танбао[3] и вспоминать вкус приготовленной на пару рыбы-мандаринки из реки Цяньтан с имбирём, зелёным луком и ломтиками цзиньхуаской ветчины. [3] Сяолунбао [小笼包] и танбао [汤包] — виды китайских «пельменей» на пару. Танбао (букв. «булочка с супом») отличаются бóльшим размером и обилием наваристого бульона внутри, который полагается выпивать через трубочку или осторожно надкусывая сбоку. Не имея возможности съесть всё это, она, возможно, просыпалась бы посреди ночи от тянущей боли в желудке и избытка слюны, глядя в темноту широко открытыми глазами. Поэтому, хоть она и сказала, что уезжает далеко, на деле путь оказался коротким. От Шанхая до Ханчжоу даже диалект меняется не слишком сильно. В моменты ночного пробуждения, слыша за окном голоса припозднившихся прохожих, она могла бы обмануть себя, представив, что всё ещё находится в поместье Цзинъань, где мимо цветущих роз проходят слуги. А проснувшись утром, ей пришлось бы, скрепя сердце, идти давать уроки молодому господину и смотреть, как он выводит: «Персики и сливы, весенний ветер, чаша вина»[4]. Его почерк в стиле «тонкое золото»[5] всегда оставался резким и твёрдым, где каждый штрих и крючок — колючий, ранящий угол. [4] «Персики и сливы…» — строка из стихотворения Хуан Тинцзяня, классический образ быстротечности времени и ценности дружбы. [5] Стиль «тонкое золото» [瘦金体] (шоуцзиньти) — уникальный каллиграфический стиль императора Хуй-цзуна, отличающийся тонкими, острыми и очень энергичными линиями. Она думала о том, что никогда не встречала столь упрямого и бестолкового ученика. Сколько бы она его ни учила, его штрихи в итоге всё равно сохраняли ту же остроту, что и его характер. Е У быстро сняла жильё неподалёку от башни Чэнхуан. Крохотное пространство площадью чуть больше тридцати квадратных метров, но у домовладельца оказался неплохой вкус. Особенно ей приглянулась большая сине-белая фарфоровая ваза у прикроватной тумбочки, доверху набитая пластиковыми цветами всех цветов радуги. «Ну что ж, начнём жизнь с чистого листа», — решила она. Е У отправилась прогуляться по окрестностям нового дома, по пути задирая кошек и собак. У входа в одну из лапшичных она заметила сына владельца — очаровательного мальчугана, который сидел на маленькой табуретке и делал уроки. Черты лица ребёнка были на редкость правильными. Он сидел в школьной форме, а на левом рукаве красовались три красные полоски[6]. Е У отступила на два шага и преувеличенно громко ахнула. [6] Три красные полоски — знак отличия в китайских школах, указывающий на высший ранг ученического самоуправления (командир бригады/староста). — Ого, целый командир! Как страшно! — запричитала она, картинно прижимая руки к сердцу. — Умираю от ужаса! Мальчик поднял глаза. В его взгляде сквозила холодная отстранённость, он напоминал маленькое изваяние из нефрита. Е У, поймав этот ледяной взор, вдруг почувствовала, что этот сорванец чем-то неуловимо похож на маленького Дуань Шаояня, и прониклась к нему симпатией. Она подскочила поближе и принялась щекотать его сорванным у дороги колоском: — Малыш, сколько тебе лет? Как зовут? Командир, не глядя на неё, продолжал молча решать задачи. Е У бесцеремонно заглянула в его тетрадь. Увидев аккуратный почерк, которым ребёнок переписывал новые слова, она цокнула языком: — Неплохой замах, но силёнок маловато. Хочешь, сестрица тебя научит? Мальчик поджал губы, нежные и гладкие, словно желе. Он явно был недоволен. — Тётушка, вы пришли лапшу поесть? Лапша внутри, идите к маме. Е У замерла. «Тё… тётушка?!» На мгновение ей захотелось придушить этого маленького негодника, но, вспомнив, что она здесь человек новый и лучше не начинать знакомство с соседями с кровавой расправы, она сдержалась. Е У хмыкнула, поднялась и с силой взъерошила мальчишке волосы. — Малыш, запомни: язык должен быть сладким. Видишь кого-то моложе шестидесяти — зови «сестрёнкой». Видишь кого-то старше шестидесяти — зови «красавицей». Только так ты сможешь завлечь побольше клиентов в свою лапшичную. Маленький командир, чью голову бесцеремонно взъерошили, разозлился ещё сильнее. Его личико густо покраснело, что заставило Е У вновь, вопреки собственной воле, вспомнить, как выглядел Дуань Шаоянь в те далёкие годы.