Глава 72. Память о былых годах

В то время она твёрдо намеревалась стереть этого мальчишку в порошок, видя в нём главного противника своей жизни. Но когда же всё изменилось? Когда она, ворча и жалуясь, всё же взяла его за руку и принялась учить выводить иероглиф за иероглифом, рассказывать о поэзии, этике и пути самосовершенствования? Она отчётливо помнила их первый раз наедине. Кажется, в школе у Дуань Яньжань намечалось какое-то мероприятие, требовавшее присутствия родителей, и господин Дуань отправился туда. В тот день в главном особняке остались лишь Е У и тихий, не по годам серьёзный ребёнок. Тогда Е У ещё не знала, что Дуань Шаоянь — «крепкий орешек»[1], и втайне рассчитывала с помощью вкусной еды, игрушек и мультиков развратить его волю, превратив в ленивого и никчёмного бездельника. [1] Крепкий орешек [油盐不进] — идиома, дословно означающая «не впитывающий ни масла, ни соли». Так говорят о человеке упрямом, на которого невозможно повлиять ни уговорами, ни соблазнами. Однако, судя по взрослой версии Дуань Шаояня, Е У явно просчиталась. Возможно, мальчик слишком хорошо помнил наставления матери, поэтому во всём соблюдал меру, а характер его оставался ясным и спокойным. Е У притащила целую гору дисков, разложив перед ним «Рыцарей Зодиака», «Черного кота-детектива», «Лотосовый фонарь», «Сейлор Мун», «Слэм-данк» и прочие мультфильмы. С ехидной ухмылкой злодейки она великодушно провозгласила: — Ну же, Дуань Шаоянь, сегодня дома никого нет, только ты и я. Бросай уроки, давай смотреть мультики! Какой выберешь? Маленький Дуань Шаоянь в это время как раз переписывал новые слова из учебника по литературе. Услышав её, он обернулся и совершенно бесстрастно взглянул на коробки с дисками. Этого яркого разнообразия хватило бы, чтобы привести в неописуемый восторг любого его сверстника. Дуань Шаояню они, очевидно, тоже понравились — в его чистых глазах вспыхнули искорки интереса, но он сдержался: — Наставница, я посмотрю, когда закончу писать. Мальчик, способный в детстве контролировать тягу к мультфильмам, став мужчиной, предсказуемо не повёл и бровью перед красавицами. — Ой, да что там писать? «Я люблю пекинский Тяньаньмэнь, над Тяньаньмэнь солнце встаёт» — и всё в таком духе? Перепишешь это сто раз, а толку ноль, скукотища. Позже я научу тебя писать другое. Например: «Лик её — лотос, кожа — снег и лёд, изящна от рожденья, и пятнадцать ей миновало. Нежно прильнула к дверям… Словно бутон мейхуа, что раскрыться готов и медлит. Впервые за пологом встретив, смущенье своё затаила; вновь на террасе увидев, радость свиданья познала. Прекрасна, когда идёт, прекрасна, когда стоит, прекрасна, когда сидит, а в объятьях — и вовсе милей всего»[2]. Ну как, нравится? [2] Лик её — лотос… — цитата из эротического романа XVI века «Цзинь Пин Мэй» («Цветы сливы в золотой вазе»). Е У намеренно учит ребёнка двусмысленным стихам, чтобы сбить его с «пути истинного». Будь Дуань Шаояню восемнадцать, он бы мигом распознал, откуда эти строки, вспыхнул бы от гнева и удалился, взмахнув рукавами. Но сейчас ему исполнилось всего восемь. Все стихи, что он знал, ограничивались парой четверостиший из приюта вроде «Гуси, гуси, га-га-га, шеи выгнули дугой» или «Пашут в полдень, пот в землю каплет». К тому же воспитательница в приюте говорила с ужасным акцентом, и он повторял за ней точь-в-точь, отчего лицо Е У при его чтении принимало мученическое выражение. Откуда ему было знать про «Цзинь Пин Мэй»? Он даже не догадывался, кто такой Симэнь Цин[3]. Он лишь слышал, как певуче звучит голос Е У, как мягко льются фразы, подобно жемчужинам, рассыпающимся по блюду или шуму дождя по листьям банана. Решив, что это, должно быть, великая поэзия, он серьёзно кивнул: — Красиво. [3] Симэнь Цин — главный герой романа «Цзинь Пин Мэй», ставший в китайской культуре символом распутства, богатства и порочности. — О, да у тебя есть вкус, — похвалила Е У. — В будущем наверняка станешь ценителем. «И маленьким развратником», — добавила она про себя. Дуань Шаоянь: «…» — Иди смотреть телевизор, а потом я научу тебя писать эти стихи. Но Дуань Шаоянь проявил неожиданное упрямство: — Уроки ещё не сделаны. Сначала я закончу работу. Е У остолбенела. Она протянула щенку кость, а он даже не лизнул её? Это не бродячий пёс, это какая-то служебная овчарка! К ужину Е У распорядилась не готовить домашнюю еду, а велела слугам купить всё снаружи. Жареная курица, свиные отбивные, картофель фри, вонючий тофу — она собрала на столе всё самое вредное и «порочное», что господин Дуань обычно запрещал сыну. «Ну, дружок, если мультики тебя не взяли, то перед едой ты точно не устоишь!» Результат оказался нулевым. Дуань Шаоянь съел один кусочек курицы и остановился. Е У не поверила своим глазам: — Тебе… не нравится? — Нравится. — Раз нравится, ешь больше! — «Станешь толстым и некрасивым». Но Дуань Шаоянь покачал головой: — Мне достаточно. Если съем больше, объемся. —… — У Е У запульсировало в висках. Она подумала: «Мальчишка меня дурачит? Как можно наесться одним куском! Другие дети при виде жареной курицы должны набрасываться на неё, пока не стошнит!» Пока она размышляла, Дуань Шаоянь взял коробочку с картофелем фри. Сердце Е У ёкнуло: «Ага, на словах отказывается, а тело-то не врёт!» Но Дуань Шаоянь подошёл к ней и протянул картошку: — Наставница, вы тоже поешьте. — Э-э… Наставница не любит такое, Наставница на диете. — Тогда оставим сестре, когда она вернётся, поедим вместе. — Эй! Нет! Я съем, я всё съем! Что за шутки? Если Дуань Яньжань или господин Дуань увидят, что она кормит наследника таким мусором, ей останется только намылить шею и ждать смерти. Как говорится, кто роет яму другому, сам в неё попадёт. Е У со слезами на глазах в одиночку прикончила целое «семейное ведро», три порции картошки и две коробки вонючего тофу. Вечером она лежала на кровати, едва дыша. Обхватив руками живот, она тихо постанывала, а лицо её стало белым как бумага. Дуань Шаоянь с тревогой спросил: — Наставница, вам плохо? — Исчезни! Дуань Шаоянь «исчез», но через минуту вернулся с упаковкой таблеток для пищеварения и молча замер у края кровати, протягивая их ей. Е У пребывала в ярости, поэтому с мрачным видом отказалась от лекарства, даже не взглянув на него. Она не знала, сколько этот малыш простоял рядом. В полузабытьи она уснула, но сквозь сон почувствовала, как он присел на край постели. Опустив длинные мягкие ресницы и поджав губы, он молча массировал ей область желудка. — Наставница, я знаю, что вы ко мне очень добры. —… — Отец никогда не даёт мне такие вкусности и игрушки. —… — «Это потому, что твой папа не хочет, чтобы ты деградировал». — Только вы тайком оставляете их для меня. —… — «Это потому, что твоя Наставница — старая интриганка с дурными намерениями. Глупый наивный ребёнок, ты хоть понимаешь, что такое человеческое коварство?» — Раньше мама тоже покупала мне жареную курицу. Денег было мало, всего на два кусочка. Она говорила, что не голодна и на диете, и всё отдавала мне. Е У: «…» Мальчик тихо продолжал: — Я… я не знал, что она меня обманывает, и всё съедал. —… — «Это лишь доказывает, что у тебя проблемы с IQ». — А потом ночью я слышал, как она вставала и доедала на столе чёрствую булку, оставшуюся с позавчера… Поэтому я решил: если будет что-то вкусное, сколько бы она ни говорила, что не хочет или на диете, я буду оставлять это ей. Е У с каменным лицом молчала. Желудок нещадно болел. Она с трудом и некоторым запозданием соображала: «О… так этот паршивец решил, что я, как и его мать, вру про диету, чтобы оставить всё самое вкусное любимому чаду?» Какое благородство помыслов! Он и понятия не имел, какие коварные планы строились в её «подлой душонке». Ох, мамочки, мой желудок… как же больно… — Наставница. В темноте маленький Дуань Шаоянь позвал её. Голос его звучал очень приятно — в детской нежности уже проступала свежесть, а тон был необычайно мягким. — В следующий раз, когда будете заказывать курицу втайне от папы, не берите так много. Когда я вырасту, я куплю вам столько, сколько захотите. Е У открыла глаза. Лицо её было мрачным, а в горле застряли все слова. Дуань Шаоянь, словно щенок, пристроился у её подушки. Совсем ещё ребёнок, с на редкость красивым лицом, в чертах которого уже угадывалась природная холодность. Но сейчас, когда он смотрел на неё в ночной тишине, в его глазах читалась лишь безграничная привязанность. Е У снова молча отвернулась: — Я ненавижу жареную курицу. — А картошку фри? — Тоже нет. — Вонючий тофу? — …Замолчи, меня сейчас стошнит. Дуань Шаоянь затих. Чуть надув щёки, он прилёг рядом и взял её за руку. Е У какое-то время сверлила взглядом потолок, а затем сухо бросила: — Это вредная еда. Больше… заказывать не будем. Е У резко проснулась. В желудке ощущалась глухая, тянущая боль. В тесной, унылой спальне старые пожелтевшие часы на стене устало отсчитывали секунды. Она села, и черные волосы рассыпались по плечам. Накинув верхнюю одежду, она подошла к окну. Вдалеке величественно возвышалась башня Чэнхуан, а внизу, в узком переулке, мерцали огни заведений. Неизвестно когда начался мелкий дождь; земля намокла, отражая неоновые вывески винных лавок и магазинов. Редкие прохожие спешили домой под зонтами; мягкие капли падали на ткань совершенно беззвучно. Это был первый раз за семнадцать лет, когда она окончательно покинула семью Дуань и уехала из Шанхая. Но мысли со скоростью триста километров в час неслись назад, подобно свистящему экспрессу, возвращаясь в то место, которое она только что оставила. Она вспомнила, что белые розы в главном поместье на горе Шэшань сейчас цветут особенно пышно. Но у Дуань Шаояня на них аллергия, он никогда не соглашался любоваться ими вместе с ней. Сейчас дядя Юй, должно быть, уже срезал цветы и расставил их в вазах в парадном зале. Интересно, чем сейчас занят Дуань Шаоянь? Он наверняка уже вернулся из той съёмной квартиры. С его характером он вряд ли избежит бурной ссоры или ледяной войны с отцом. Она вдруг почувствовала себя никчёмным дезертиром. Испугавшись боли и смерти, она бросила все доспехи перед лицом грядущей битвы и, прижимая к груди своё единственное, с таким трудом обретённое сердце, в панике сбежала с поля боя. Должно быть, Дуань Шаояню фатально не повезло, раз он решил идти с ней плечом к плечу, деля одну судьбу. Дрожащими пальцами она выудила сигарету, зажала её между совершенно обескровленными губами и, чиркнув зажигалкой, прикурила. Она слишком долго не курила. Глубокая затяжка густым сизым дымом вызвала лишь приступ кашля. Серый пепел хлопьями осыпался с пальцев, подобно первому снегу. Всё, что было вчера, увяло и обратилось в прах, бессильно кружась в воздухе. Е У, находясь в другом городе за две сотни километров от него, молча выкурила целую сигарету, глядя на мерцающие огни старого квартала под окнами. Оставшаяся часть ночи казалась слишком долгой и слишком пустынной. Она стояла у окна и, обращаясь к дням, в которых его больше не будет, тихо, словно вздыхая, произнесла: — Спокойной ночи, маленький мерзавец. Сигарета погасла. Последняя искра яркого оранжевого света окончательно увяла.