Контроль

Спустя пару дней в столице началось собрание мирового совета. В зале, увешанном гербами империй, присутствовали монархи и военные графы всех союзных стран. Чон Чонгук впервые находился среди этой титулованной массы. Лишь присутствие тестя, герцога Т/о, чья спокойная осанка служила живым щитом, позволяло ему дышать чуть свободнее. Церемония была пышной и лицемерной. Подписание «вечного мира» между Линдвормом и Эдемом заняло не более часа. Король Айзек ставил свою подпись с натянутой, как струна, улыбкой. В карете, увозящей их от дворца, атмосфера мгновенно переменилась. Маска дипломатии упала. — Но вы только что подписали договор. Начинать войну сейчас — безумие, — голос герцога Т/о был сдержан, но в нём звенела тревога. — Поэтому нужна разведка, — король откинулся на бархатную спинку, его глаза блестели холодным расчетом. — Через полгода мы нападём. Внезапно. — Я отправлю своих людей. — Нет. — Айзек медленно перевёл взгляд на Чонгука. — Пусть твой зять отправит своих. Или… отправится сам. Чтобы никто не догадался об истинной цели визита. Герцог Т/о замер на секунду, его взгляд встретился с взглядом зятя. Затем он медленно кивнул. — Хорошо. Это не было просьбой. Это был приказ. Чонгук стиснул челюсть, но промолчал. Игра начиналась, и его фигуру только что передвинули на доске.

***

Тем временем в покоях герцогини Т/и изнывала от скуки. Она и её мать вышивали цветы на шёлковых платках — занятие, которое девушка считала пыткой для ума. — Можно мне уже в свою комнату? — взмолилась она, втыкая иголку не в тот узор. — Чтобы снова за своими… книгами сидеть? Какой стыд! — фыркнула мать. — Я буду сказки писать! Что угодно, только не это. — Лучше бы о муже думала, а не о своих фантазиях. Т/и уже собиралась возразить, когда дверь отворилась, впуская Т/о и Чона. Лицо отца светилось неестественной радостью. — Милая, мы вернулись! — Отец, вы меня спасли! — Т/и чуть не опрокинула пяльцы в порыве встать. — Чонгук, забери эту бездельницу, пока я не придумала для неё новое рукоделие, — с напускной суровостью сказала герцогиня. — С превеликим удовольствием, — Чонгук едва успел договорить, как Т/и уже схватила его за руку и потащила за собой. Он шёл за ней, подавленно улыбаясь. Её пальцы, сжатые вокруг его запястья, были единственным якорем в море сегодняшнего напряжения. — Как прошло? — спросила она уже в коридоре, снизив голос. — Всё хорошо, — соврал он, потому что правда была слишком тяжёлой ношей для этого светлого дня. — Значит, можно жить дальше, — она беззаботно впрыгнула на ступеньку, всё ещё не отпуская его. В их комнате она наконец разжала пальцы. В воздухе повисло лёгкое разочарование, которое Чон тут же прогнал прочь. — У меня к тебе просьба, — Т/и подошла к письменному столу, её движения стали таинственными. — Какая? — Он налил воды, ожидая чего угодно, но только не того, что последовало. — Я пишу книгу про шибари. Хочу, чтобы ты мне помог попрактиковаться. — Шибари? — Он поперхнулся. — Что это? — Японское искусство эротического бандажа, — она произнесла это так же спокойно, как если бы говорила о вышивке, и достала из ящика длинный шнур из мягкого, но прочного шёлка. Чон замер, глядя на верёвку, затем на её лицо. Его мозг отчаянно пытался сопоставить образ застенчивой жены, смущавшейся от намёков, и девушки, держащей в руках орудие для связывания. — Тебе… такое нравится? — голос его сорвался на пол-октавы ниже. — Не знаю. Мне нужно для книги. Без практики писать об этом — непрофессионально. Надо сделать всё красиво, — она приблизилась, плетёный шнур скользил между её пальцами. — Ты будешь моим подопытным кроликом. — Я не… — он отступил на шаг, наткнувшись на кровать. — Не бойся. Будет не больно. — А ты сама знаешь, как? — Нет, — она сияла. — Но у меня есть книга с картинками! — Боже… — он выдохнул, смиряясь с участью. — Садись. Я попробую тебя связать. — Что? — Чон аж подпрыгнул. — Ты меня? — Ну да. А кого ещё? — она искренне не понимала его замешательства. — Я думал… тебя будем связывать, — он покраснел до корней волос, и это зрелище было восхитительно. — Нет, милый. Только тебя, — она прошептала это прямо в его покрасневшее ухо, от которого по телу пробежала дрожь. Она открыла книгу, закусила кончик языка от сосредоточенности. Сначала она связала ему запястья — слабо, неуверенно. Чон усмехнулся про себя. Но потом её пальцы обвили верёвкой его торс, пропуская её под мышками и над грудными мышцами. Узел затянулся. Воздух вырвался из его лёгких со свистом. Давление было не болезненным, но… всеобъемлющим. Оно сжимало рёбра, делая каждый вдох осознанным, гулким в тишине комнаты. Он чувствовал каждый виток, каждую точку соприкосновения. Т/и закончила узор и обошла его. Её взгляд упал на затылок, на мочки ушей, пылающие багрянцем. Она прильнула губами к его раскалённой коже. — Чон, ты в порядке? — её шёпот обжёг. — Д-да… — он выдавил, чувствуя, как кровь устремляется не только к лицу, но и ниже, к паху, где уже набухало непотребное, твёрдое желание. «Чёрт… Мне не должно нравиться быть связанным… Так почему это так… заводит?» Она встала перед ним на колени, и её глаза расширились. Она видела всё: его раздувающиеся ноздри, блеск пота на верхней губе, явную выпуклость на брюках. Ухмыльнувшись, она потянулась к его губам, но в последний миг свернула к шее, одновременно пытаясь расстегнуть рубашку. Верёвка мешала, обнажился лишь треугольник напряжённой, горячей кожи. — Надо было раздеть тебя сначала… — вздохнула она. — Т/и, милая, я вхожу! — голос герцога за дверью прозвучал как удар гонга. — Чёрт! — Т/и действовала молниеносно. Она резко опустила Чона на колени перед собой и накинула на его голову и широкие плечи юбку своего платья, скрыв его полностью. — Сиди тихо. Дверь открылась. — Отец, давайте в другой раз, я… немного занята. — Тебе нездоровится? — Герцог вошёл, его взгляд скользнул по её раскрасневшемуся лицу. — Немного утомилась… — Ты вся алая. Жар? — Он приложил ладонь ко лбу. — Холодная… Тем временем между её ног разворачивалась своя драма. Чон, скованный, сидел в темноте, в облаке её запаха — парфюма, кожи, возбуждения. Его лицо упиралось во внутреннюю сторону её бедра. Шёлк трусиков был мокрым насквозь, прозрачным от влаги. Он чувствовал исходящий от неё жар, слышал сдавленное дыхание. И тогда его охватила дикая, мстительная идея. Он наклонился и провёл языком по той полоске влажной кожи, что вела от колена к паху. Она вздрогнула. Он повторил, уже целенаправленно, покусывая, оставляя крошечные, невидимые под тканью отметины. Затем его губы нашли самый центр — ту промокшую, пульсирующую точку сквозь тонкий шёлк. Он прижался к ней, дыша горячо, и начал нежно ласкать ткань. Т/и подавила стон. Вся кровь прилила к лицу. Она чувствовала каждое движение его языка, каждое прикосновение, а отец стоял в двух шагах и спрашивал о её здоровье. — Пап… пожалуйста… я позже приду, — её голос дрожал. — Хорошо… буду ждать, — наконец сдался герцог и вышел, закрыв дверь. Как только щелкнул замок, Т/и хотела стащить с себя Чона и устроить разнос. Но он был быстрее. Его руки, уже свободные (он с силой разорвал слабые узлы на запястьях), схватили её за талию и повалили на кровать. Пышные юбки взметнулись вверх, обнажив всё. — Ох, зря ты так, — он парил над ней, его глаза горели мрачным огнём. — Я ведь не закончил. — О чём ты? — она пыталась прикрыться, но он отстранил её руки. — Ты хорошо меня связала. Пришлось попотеть, чтобы выбраться, — он показал ей запястья с красными полосами. — Но снять с тела не смогла. — Ничего страшного. Это не помешает мне сделать кое-что другое, — он приподнял подол платья, его взгляд прилип к её лону, сияющему влагой. — Например, вот это. — Стой… — она не успела. Его язык вошёл в неё без предупреждения — плоский, жёсткий, уверенный. Большой палец нашёл клитор и начал тереть его быстрыми, точными кругами. Она закусила нижнюю губу, чтобы не закричать. Волны удовольствия били снизу вверх, вырывая из неё прерывистые, задыхающиеся вздохи. Он довёл её до стремительного, сокрушительного оргазма, не отпуская ни на секунду. Вылезая из-под её юбок, он улыбался дикой, хищной улыбкой. Его одежда мешала. Он начал срывать её с себя. — Стой… я должна доминировать… — пыталась она протестовать, ещё дрожа от конвульсий. — Конечно, моя госпожа. Но я так возбуждён, что забыл, как быть послушным, — его голос был низким, хриплым от желания. Её взгляд упала вниз. Ширинка его брюк была на грани разрыва. Мышцы торса, перетянутые верёвкой, вздымались при каждом дыхании, а на коже проступали багровые полосы. — Может, снимем… — Нет времени, — он перебил её, накрыв своим телом, и его поцелуй был как ураган — властный, захватнический, лишающий воздуха. Он сорвал с неё корсет, и её грудь выплеснулась наружу, чувствительная и тяжёлая. Затем он стянул юбку. Его выражение лица изменилось — исчезла последняя тень игры, осталась только чистая, концентрированная похоть. — Ну что, милая, — его голос звучал как шёпот совратителя из её же книг. — Теперь тебе придётся поработать своим маленьким ротиком. Она не ожидала такой наглости, но внутри всё сжалось от азарта. Она не отводила глаз, когда он расстёгнул ширинку и освободил свой член. Он был огромным, напряжённым до боли, с каплей прозрачной жидкости на головке. Кожа пульсировала. Она медленно приблизилась, её дыхание смешалось с его. Кончиком языка она коснулась той капли, слизала её. Он вздрогнул. Затем она взяла его в руку, сжала, почувствовав под пальцами твёрдую, горячую плоть, и обхватила губами головку, посасывая. Его стон был сдавленным, животным. Он смотрел на неё сверху вниз, глаза чёрные от страсти, кулаки впились в простыни. Она пыталась взять его глубже, давилась, но не останавливалась. Рука двигалась в такт губам. — Т/и… — он выдохнул её имя как предупреждение. Но было уже поздно. Его терпение лопнуло. Он вцепился ей в волосы, не больно, но неоспоримо, и начал двигать её головой, задавая ритм. Он вошёл глубже в её горло, и она, подавившись, позволила. Он был в её власти, но и она — в его. Он довёл себя до пика короткими, резкими толчками и кончил ей в глотку, сдавленно крича. — Придурок… зачем так сильно? — она откашлялась, чувствуя его вкус. — Глупышка, ты не с тем связалась, — он тяжело дышал, развязывая последние узлы на своём торсе. Под верёвкой кожа была в багровых ссадинах. — Ты была госпожой слишком долго. Он сбросил рубашку. — Приготовься. К отцу ты попадёшь не скоро. — Но он может вернуться… — Плевать. Уже слишком поздно. Он снял с неё последние лоскуты ткани. Его губы обжигали ключицы, шею, грудь, оставляя яркие, заявленные как собственность, отметины. Когда он снова коснулся её между ног, она была более чем готова. Он вошёл в неё резко, одним глубоким движением, заставив её выгнуться и вскрикнуть. И тут он потерял всякое милосердие. Его движения были жёсткими, быстрыми, безжалостными. Он не давал ей вздохнуть, загонял её в угол наслаждения, откуда не было выхода. Она впилась в подушку, её тело извивалось под ним, полностью отданное на волю этого шторма. — Поцелуй… — выдохнула она, и он послушно приник к её губам. В этот момент она вцепилась ему в спину, ногти впились в кожу, оставляя длинные красные полосы. Он взвыл от боли и наслаждения. — Это тебе за непослушание, — прошептала она ему в губы. — Стерва, — он зарычал, и она в ответ впилась зубами ему в плечо. — Плохая девочка! И они продолжили — борьба, слившаяся в единство, наказание, превратившееся в благословение, — до самого рассвета, позабыв об отце, о короле, о всей этой жестокой, требовательной жизни за стенами их комнаты.