Интерлюдия.

      За 2 года до Форкса        — Ты плачешь? — голос разрезает тишину, доносясь откуда-то из-за спины. Я резко оборачиваюсь, чувствуя, как сердце пропускает удар. За те полгода, что мы не виделись, Эдвард почти не изменился. Всё те же золотистые, чуть вьющиеся волосы, которые он небрежно откидывает назад, когда наклоняет голову. Острые скулы, словно выточенные из камня, и тонкие губы, изогнутые в привычной ухмылке.       — Совсем нет, — мой ответ звучит слишком быстро и неубедительно. Я поспешно вытираю щёки тыльной стороной ладони, стирая две ровные дорожки слёз. Он хмурится и делает шаг ко мне. Я почти доросла ему до плеча. Мои волосы теперь не стянуты в тугую косу, как раньше, а свободно спадают на плечи непослушными волнами. Я нервно тереблю прядь, упавшую на лицо. Он подходит вплотную. Его пальцы — холодные, как всегда — аккуратно приподнимают мой подбородок.       — Врёшь. Я закатываю глаза, пытаясь скрыть смущение за маской безразличия.       — И что с того? На его губах снова появляется ухмылка. Он явно наслаждается моим бунтарством. Чего все от меня хотят? Мне только исполнилось пятнадцать. Я вообще мало приспособлена к жизни в этом огромном и жестоком мире. А папа, как назло, две недели назад запихнул меня в этот чёртов «Далтон». Он надеялся, что там я смогу завести друзей в одной социальной плоскости со мной.  Какая чушь!  Лучше бы он Луизу туда зачислил — ей не помешало бы хорошее среднее образование. Злость закипает внутри. Я злюсь на него за это решение, на себя за свою слабость и на весь этот грёбаный мир за его несправедливость. Со злости я пинаю первый попавшийся камешек. Он с протяжным свистом улетает в реку и с тихим всплеском исчезает в тёмной воде. Эдвард молчит несколько секунд, наблюдая за мной. А потом его руки оказываются на моей талии. Он подхватывает меня под пояс так легко, будто я ничего не вешу. Я привычно обхватываю его ногами за спину и крепко держусь за плечи руками.       — Ты сплошная неприятность, знаешь? — шепчет он мне на ухо, аккуратно прижимая к себе. Его прикосновение едва ощутимо через ткань моего свитера и его джемпера, но мне становится хорошо уже от одной мысли о том, что он здесь. Я глубоко вздыхаю, на что он лишь тихо посмеивается. На нашей опушке сейчас ранний сентябрь. Воздух пахнет листвой и сыростью от реки. Совсем не холодно — солнце ещё греет по-летнему тепло. Мне даже кажется, что вдалеке я слышу пение какой-то одинокой птицы.       — Так, по какому поводу потоп? — его голос становится серьёзным. Я молчу в ответ, лишь недовольно соплю ему в плечо. Говорить об этом не хочется.       — Ради всего святого, только не говори мне, что дело в каком-нибудь глупом мальчишке?  Упорно молчу, прожигая взглядом невидимую дыру в его джемпере.       — Он не глупый... — мой голос срывается на всхлип. Я снова чувствую приближение слёз. — Просто я... я гадкий утёнок... И тут плотину прорывает. Я плачу навзрыд, уткнувшись лицом ему в плечо. Он ничего не говорит — просто ласково гладит меня по волосам своей холодной ладонью. Сквозь свои же всхлипы я слышу слова утешения. Где-то вдалеке внизу виднеется океан — свинцовый и неспокойный сегодня.       — Ты прекрасна, Энни... — его пальцы стирают слёзы с моих щёк так нежно, что кожа начинает приятно покалывать от холода его кожи. — Если бы я только мог быть рядом по-настоящему...       — Только ты так считаешь... А что если всё это — просто плод моего воображения? Что если тебя даже нет? И я сама тебя выдумала? Доктор Фостер уверена, что это защитный механизм моей психики... — я горестно вздыхаю и обвожу рукой пространство вокруг нас: траву, небо, его самого. За последние полгода я столько всего себе надумала, что уже не знаю, где правда заканчивается и начинается фантазия. Психотерапия приносит свои плоды: я чувствую себя более уверенной и уравновешенной днём. Но здесь, на нашей опушке, все мои сомнения возвращаются с новой силой. Мои слова задевают Эдварда за живое. Он отворачивается от меня к океану, стараясь не встречаться взглядом. Я знаю: он сам не раз думал о том же самом, но признать это вслух — значит разрушить всё то хрупкое равновесие, что есть между нами. Тишина становится густой и осязаемой. Я откидываюсь назад на спину, приминая собой выцветшую осеннюю траву. Смотрю вверх — в высокое небо. Облака идут стройным рядом где-то очень высоко над нами; они быстрые и рваные, движутся на восток с упрямым постоянством. Сейчас хорошо... но что если нашего общего «завтра» никогда не существовало? Что если Эдвард — это всего лишь проекция моей боли? И одновременно — моя внутренняя защита, которая не даёт мне окончательно сойти с ума от одиночества.              — Перестань так громко думать, — ворчит он недовольно и устраивается рядом со мной прямо на траве. Я закатываю глаза. Мои «громкие» мысли — это часть меня самой; пора бы ему уже это принять.       — Я тебе не робот! — толкаю его локтем в бок со всей силы подросткового негодования.  Конечно же, он даже не чувствует удара. Он лишь крепче ухватывается за мою ладонь своей ледяной рукой и тянет ближе к себе. Я жмусь к нему сбоку, чувствуя его тело сквозь одежду. Мы лежим так долго-долго, молча наблюдая за бегущими по небу облаками, пока мои глаза не закрываются.