Глава 15. Феликс.

      Положа руку на сердце, я не смог бы сейчас вспомнить точный день, когда увидел Голдштейн впервые. Было ли это открытие очередной претенциозной арт-галереи на Манхэттене, воскресный ужин в закрытом клубе в Хэмптонсе или благотворительный турнир по гольфу среди отвратительно богатых толстосумов — всё это слилось в одну бессмысленную череду светских мероприятий.  До одного момента. Потому что с той секунды, как я увидел её, ничего вокруг больше не имело значения. Она стояла рядом с отцом, горделиво вздернув подбородок и держа спину так прямо, что напоминала оловянного солдатика. Эта выверенная до миллиметра осанка казалась мне почти мучительной, будто она боялась расслабиться даже на мгновение. Светлые волосы были собраны в причёску, и я с несдерживаемым, почти болезненным наслаждением представлял, как однажды она позволит мне дотронуться до них. Длинное платье в пол, несмотря на свою кажущуюся скромность, не выглядело так уж целомудренно, подчёркивая её бесконечно длинные ноги . Я ревностно обводил взглядом банкетный зал, выискивая тех, кто, как и я, не мог отвести от неё глаз.  Когда речь её отца — утомительно долгая и полная банальностей —  закончилась, она тут же упорхнула вниз по ступеням. Шлейф платья красиво струился за ней. Я замер на месте, а потом двинулся следом, не в силах позволить себе упустить эту девушку. Она двигалась быстро, словно танцуя, ловко лавируя в толпе гостей. Я старался не отставать, но иногда замедлял шаг, чтобы безразлично улыбнуться знакомым лицам. Внезапно этот побег закончился, когда она с силой, которую я точно не ожидал, толкнула массивную дверь на балкон. Осенний ветер тут же обдал лицо свежестью, заставив меня на секунду замереть на пороге , но все таки последовать за ней.  Услышав мои шаги, она обернулась. На её прекрасном почти скульптурном лице не отразилось ни единой эмоции - будто маска покорности уже намертво вжилась и застыла.  — Что ты здесь делаешь? — её голос прозвучал громко и без тени стеснения, как у человека, который с рождения знает: мир под её ногами никогда не разверзнется. — Вышел подышать, — я прислонился к стене, оставаясь на приличном расстоянии, но не выпуская её из вида. — Что же ещё? Она издала короткий тихий смешок, будто знала какую-то тайну, недоступную никому больше. Её взгляд скользнул по мне — оценивающий, чуть насмешливый. Хотел бы я знать, о чем она думает в эту секунду: может, приняла меня за обслугу, а может, просто не нашла ничего примечательного, чтобы продолжить разговор. — Тебе тоже не по себе, да? У меня скулы сводит от этих тусклых лиц.  Я замер. Она не смотрела на меня — всё её внимание было приковано к закату. Она стояла, прислонившись к витому ограждению балкона, и последние лучи солнца окрашивали её профиль в тёплые тона. — Иди сюда.  Она не обернулась, лишь чуть повела рукой, подзывая меня. Я преодолел разделявшее нас расстояние и тоже облокотился на перила, украдкой любуясь тем, как уходящее солнце подсвечивает её тонкую, почти прозрачную кожу и играет бликами в собранных  волосах. — О чём ты думаешь? — эта банальная фраза вырвалась у меня совершенно случайно, заставив девушку вдруг весело и открыто мне улыбнуться. — Об огромном бургере с двойным сыром из «Ин-Н-Аут», если честно, терпеть не могу канапе, которые здесь подают, — в её голосе прозвучала такая искренняя усталость от всей этой напускной роскоши, что я невольно рассмеялся от абсурдности.  Я смотрел  и не мог оторвать глаз. В ней было столько неиссякаемого света и настоящей магии, которая струилась по телу едва заметными волнами. В лучах закатного солнца она и сама казалась чистым светом, сотканным из воздуха. В груди смешивались волнение и странное, почти болезненное спокойствие. Её присутствие было одновременно и вызовом, и обещанием — будто уже тогда я знал, что она могла перевернуть мою жизнь одним неосторожным взглядом.  — Бургер — не проблема. В её взгляде заплясали бесенята, и в тот самый миг я окончательно понял, что готов на всё, даже если цена — моя душа. Сейчас, лёжа на продавленном сиденье доживающего свой век хэтчбека где-то в унылом, всеми забытом городе, где дожди не прекращаются целый год, я снова и снова возвращаюсь мыслям к Голдштейн. С первого взгляда на Анну я знал: о спокойствие придется молиться неустанно. Но я принял эти правила игры без колебаний, потому что отказаться  означало бы признать поражение перед самим собой и добровольно согласиться на жалкое, безликое существование.  С очередным протяжным завыванием ветра я всё-таки включил печку. Она, надо сказать, работала не лучшим образом в этой старой колымаге: воздух шёл едва тёплый, но даже это было лучше, чем ничего. Усталость брала своё, и единственное, чего мне по-настоящему хотелось — это наконец отключиться, позволив себе провалиться в сон. Но я держался, вглядываясь в тёмный силуэт дома напротив. Пошёл уже пятый час, как я торчал под окнами этой упрямицы, то и дело строча ей сообщения, которые, конечно же, оставались без ответа. Экран телефона тускло светился в полумраке салона, напоминая о неугомонном характере Голдштейн и собственном бессилии. Пару раз в окне мелькала пожилая женщина в старомодном халате — наверняка, её бабушка. Было в них что-то схожее, может быть, этот убийственный взгляд? Хотя, впрочем, бабуля не была так уж категорична: она даже вполне приветливо мне кивнула, прежде чем опустить шторы обратно, закрывая обзор на вытянувшееся лицо Анны, маячившее за её спиной. Прошёл ещё час. Я съел все крекеры, что валялись в сумке, написал ещё с десяток смс и был готов предаться унынию, когда дверь дома напротив внезапно распахнулась. Анна. Моя Анна. Она спустилась на крыльцо, зябко кутаясь в длинный бесформенный свитер. В свете фонаря она казалась особенно хрупкой. Было в ней что-то трогательное, когда она, сжавшись от холода, крепче вцепилась в бесконечные вытянутые рукава кофты. Я с трудом подавил в себе порыв тут же выскочить из машины и обнять её, укрыть собой от этого промозглого ветра.  Наши взгляды встретились. В её глазах не было ни злости, ни упрёка — лишь усталость и что-то ещё, что я не мог разобрать. Она медленно качнула головой, а потом поманила меня пальцем. Этот простой жест отозвался во мне волной облегчения. Я весь встрепенулся, за считаные секунды заглушил двигатель и вышел на улицу. Свет одинокого фонаря противно слепил глаза, но мне было уже не до этого.  Я быстро пересёк дорогу, что пролегала между нами, а поднявшись на крыльцо, остановился в шаге от неё. Вблизи Анна казалась ещё более уставшей, чем я ожидал. Под глазами залегли едва заметные тени, а кожа выглядела болезненно белой. Но даже сейчас, в этом бесформенном свитере, с растрёпанными светлыми волосами, она была для меня самой красивой. Я заметил, как дрожат её губы — то ли от холода, то ли от едва сдерживаемых эмоций. — Это было слишком эффектное появление, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучала едва заметная, но усталая улыбка. Я молчал и просто смотрел, боясь нарушить хрупкую тишину между нами. Она чуть склонила голову набок, отчего светлые волосы рассыпались, закрывая часть лица.  — Имей в виду, этот дом никогда не имел ничего общего с «Рицом» или хотя бы «Хилтоном», — добавила она с иронией. Я усмехнулся, чувствуя, как напряжение последних часов медленно отпускает, уступая место тёплой волне облегчения. — Мне подходит, если ты будешь рядом. Анна фыркнула и отступила в сторону, пропуская меня внутрь. Только очутившись в теплой прихожей, я понял, как сильно успел замёрзнуть. Руки начало колоть, и я тихо выругался сквозь зубы, глядя на то, как они покраснели и начали терять чувствительность. — Иди в горячий душ, а я пока постелю тебе в гостиной, — она мягко подтолкнула меня к лестнице, — первая дверь слева.  Я послушно кивнул, и успел на мгновение переплести наши пальцы, прежде чем двинуться по узкому коридору наверх. Странная шальная улыбка сама собой растянулась на моих губах. Ванная комната встретила меня запахом лавандового мыла, отблеском идеально белого кафеля и шиком прямиком из прошлого века. Я долго стоял под обжигающими струями воды, чувствуя, как тепло возвращается в окоченевшее тело, смывая не только холод дороги, но и липкую усталость ожидания. Одевшись, я вернулся в гостиную, в которой царил полумрак, разгоняемый лишь тусклым светом торшера и багровыми отблесками догорающего камина. Анна спала. Она свернулась калачиком на старом диване, подтянув колени к груди, и выглядела до боли трогательно. Я замер в дверях, не решаясь потревожить её сон. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, я подошёл ближе. Присев на корточки рядом, я аккуратно погладил её волосы, а потом осмелев, коснулся тонкой кожи на шее. Она что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Я выпрямился и с усилием воли оторвался от Анны, отойдя к камину. Стоило подбросить пару поленьев, как пламя тут же жадно лизнуло сухое дерево, вспыхнув ярче и наполнив комнату уютным треском. Я устало опустился прямо на пол, подложив под спину диванную подушку, чтобы видеть её безмятежный профиль.  Глаза начали слипаться, и прислонившись затылком к краю дивана, я и сам не заметил, как провалился в сон.