Глава вторая. Предатель

      Закатное солнце скрывалось уже за склонами красной горы Тирисан.       Юн Лин казалось: оно следит за нею раздражённым взглядом, каким бы тигр смотрел на прыгающего перед его мордою малого воробья: вроде и надоедает — но слишком слаб и тщедушен, чтобы пытаться его съесть.       Завоеватели с Островов — равно как и порабощённые ими южане, обратившие оружие против вчерашних братьев — считали солнце своей богиней, а жестокого Императора — первым из сыновей её.       Принц Хорёк был вторым, он командовал войсками брата, вторгшимися на Север, и его смерть могла переменить многое.       Уже не переменит.       Юн Лин вновь перевела взгляд на того, кто был тому виною.       Предателю… не хватило твёрдости на то, чтобы оставаться предателем до конца.       Он болезненно, совершенно по-детски зажмурился, когда товарищи принялись осыпать его проклятиями.       Он побледнел, как мертвец, когда южане, повинуясь злобному окрику Принца Хорька, оборвали их брань семью короткими выстрелами.       Предателя даже не хватило на то, чтобы присягнуть своему новому повелителю, как полагается: он говорил тихо, губы его дрожали в предвестии плача, а потом он и вовсе затрясся в беззвучном рыдании, тяжело осев на колени перед её, Юн Лин, трупом да обхватив ладонями изувеченное лицо.       Ей не было жаль его.       Она ничуть не обрадовалась брезгливо-бранному повелению:       — Дозволяю тебе похоронить эту женщину по вашим обычаям.       Мёртвому телу всё равно, где лежать, а вот живые, те сотни и тысячи, которые погибнут из-за того, что один малодушный трус продал их за сытный ужин, тёплую постель да почётное звание имперской подстилки, вытертой сотнею грязных сапог…       Юн Лин почувствовала отчаяние.       Сперва едва заметное, приглушённое, как и прочие её чувства теперь, оно через миг захлестнуло её с головою, как захлёстывает прибрежные камни чёрная океанская волна в бурю, нет, выплеснулось откуда-то из сердца, потекло по венам вместо иллюзорной крови, ожгло невидимую призрачную оболочку.       Ей стало страшно.       Ей подумалось: ещё мгновение, и она не будет уже Юн Лин — одной только воплощённой яростью, местью, пустым сосудом для горького чёрного отчаяния.       Юн Лин не хотела так, и отчаяние послушалось её, уползло, расковало, отхлынуло, что-то в ней переменив.       Она не смогла сразу приметить, что именно, но ей показалось, что она стала… сильнее?       Она поняла лишь тогда, когда закончивший говорить с предателем Принц Хорёк прошёл сквозь неё, и в упавших сумерках лицо его показалось жуткой посмертной маскою из тех, которые раньше делали в Степи.       От него отчётливо пахло болью — не тела, но души.       Как и от предателя.       От вертлявого сержанта-очкарика, что с крысиным проворством обшаривал карманы убитых да сбивал золотые коронки с их зубов, несло злой радостью.       От ходящего за ним по пятам полноватого ефрейтора — кажется, он называл его братом — печалью да тоскливой тупой покорностью.       Она… слышала чувства живых?       В маминых сказках про старые времена призраки умели и не такое.       А может, дело было лишь в том, что в Тоси её научили, как распознать брешь в теле и душе противника для того, чтобы ударить наверняка.       Предателя… она так и не распознала.       Юн Лин с горечью вздохнула — по привычке, ведь её лёгким воздух отныне не требовался.       Темнело.       Южане уже закончили зачищать деревню от выживших.       Теперь они за ноги стаскивали мертвецов во рвы и заливали бензином, поджигая.       Пахло отвратительной гарью, кровью и нечистотами с выпотрошенных заживо тел.       Во рвах лопалась и чернела плоть.       Южане переговаривались меж собою: тихо, буднично, почти весело, как за ужином или игрою в карты.       Иногда — смеялись.       Предателя они обходили с брезгливым отвращением — ведь даже для них он был не человеком, но гайдзином, презренной пылью у ног.       Будто уличной собаке — кости, они бросили ему лопату да белую занавеску, сорванную, верно, с ближайшего разорённого ими окна.       Щеголеватый имперский лейтенант, приставленный к предателю Принцем Хорьком для охраны, толкнул его в спину прикладом и приказал поторапливаться.       Юн Лин не было жаль предателя, она ненавидела его всей душою, но происходящее всё равно казалось ей гадким и неправильным.       Недостойным человека.       На Севере вот уже двадцать лет — всю её жизнь! — не было ни духов, ни суеверий, ни жестокой воли ложных переменчивых богов.       Юн Лин знала: так правильно, ведь мир материален, а человек — мерило всего происходящего в нём.       Только вот… клятва бойцов «Ландыша», как и в старые времена, давалась на крови, непременно в подземных или подвальных помещениях и только в особые дни — вернее, ночи — лунного цикла.       С той только разницей, что приносили её теперь перед статуями Вождя, заменившими собою изваяния Великого Небесного Тигра.       Юн Лин всегда знала: в мире существует что-то, кроме человека, хоть и не могла найти тому логического подтверждения.       Сейчас же… она сама была им.       Мысль эта не стала ей откровением.       Она не удивилась, когда, ощупав своё лицо, на нашла на нём уродливых ран, а взглянув на своё тело — увидела чистую тёмно-зеленую форму с белой нашивкою ландыша на правом рукаве.       Предатель… переодел её в лесной пещере, контуженную, лежащую в беспамятстве, когда они вместе вырывались из окружения.        — Я это… подумал, что, если мы попадём в плен, тебе лучше быть просто солдатом. У меня в вещевом мешке… была чистая, а твою я под камнем оставил! Я хорошо спрятал, никто не найдёт, а потом, как вернёмся…       Он смутился тогда — не то неловкому этому «мы», не то тому, что сидели они рядом, совершенно не по уставу.       Тогда он ещё не был предателем.       Он с теплотою улыбнулся ей и потёр ладонями лицо, убирая с углов глаз бессонные тени, а потом вдруг добавил с испуганной торопливостью:       — Ты… ты не подумай дурного! Я… ничего не делал, ну, нехорошего, даже не смотрел, честно! Есть хочешь? У нас чай вот тут и галеты!       Тогда она была слишком слаба, чтобы думать, и слишком верила, и грохотал рядом водопад, отделявший их от мира подвижной бегучей стеною, и стоял на углях целебный чай из сосновых игл…       Потому она лишь протянула руку, касаясь его запястья.       — Спасибо тебе, Ли Джин.