Глава третья. Семья

      Юн Лин решила, что не станет больше думать о предателе.       Она захотела домой, к маме и папе.       Захотела — и тут же перенеслась-оказалась в столице, близ высокого светлого дома на набережной, который так и не приучилась считать своим — родители получили здесь квартиру, как только её забрали учиться в Тоси, и она была тут наездами, приезжая на каникулы или — потом — в короткий отпуск.       Юн Лин осмотрелась, выдыхая иллюзорный воздух.       В столице — по меньшей мере, в самом сердце её — война совсем не чувствовалась: всё так же ярко горели окна на первом этаже, отведённом под партийную столовую, так же, торопясь к метро, спешили запоздалые прохожие, так же дремал на кованой лавке толстый чёрный кот по имени Янбан.       Кот, в отличие от прочих, увидел её: лениво дёрнул ухом да с сердитостью зашипел, сморщив кожу под усами.       Юн Лин предостерегающе прижала палец к губам и протянула руку.       — Тише, маленький, это же я, помнишь?       Кот не помнил.       Он с брезгливостью передёрнул шерстью на спине, как если бы попал под туман или мелкий осенний дождь, и продолжил шипеть, словно она была врагом ему.       С реки тянуло сыростью и мокрым бетоном.       Фонарь над головой Юн Лин мигал, словно бы тоже недовольный её присутствием.       Она почувствовала… печаль?       Люди проходили сквозь неё, как сквозь пустое место, и тотчас же ускоряли шаг, зябко поведя плечами.       Исполинская статуя Вождя нависала над рекою, над домом и над самим городом — такая же, как и прежде, но что-то в ней неуловимо поменялось.       Спустя миг Юн Лин поняла, что именно: теперь она светилась без ламп и огней, сама собою, словно бы одетая в алую пылающую кровь.       Знание это не испугало её.       А ещё… откуда-то Юн Лин знала: у неё не так много времени.       Не следовало терять его.       Оглянувшись на статую Вождя, словно бы испрашивая дозволения, она оттолкнулась берцами от мостовой и привычно уже повисла в воздухе, потянулась вверх, выше и выше, и вскочила на знакомый подоконник седьмого этажа.       Отец ещё был на службе, да и мама, верно, вернулась не так давно: она не успела даже переодеться в домашнее, лишь бросила на плиту чайник, разложила под лампою ученические тетради и принялась распускать волосы из строгого пучка.       У мамы очень красивые волосы, и она всегда убирала их… по-особому, ни на миллиметр не отступая от Перечня, но всё же иначе.       Мама не была похожа на других женщин, и… Юн Лин, кажется, всегда понимала, почему.       У мамы слишком тонкое, слишком породистое лицо, слишком королевская осанка и шесть старых штыковых ран на груди и под рёбрами, прошедших совсем рядом с сердцем.       Юн Лин знает: для того, чтобы убить, достаточно было и одной.       Для того, чтобы истязать, калечить, в исступлении срывая злость — не хватило бы и десяти тысяч порезов.       Для того, чтобы уберечь, спасти, выдернуть её из-под лезвий запущенного уже маховика — оказались нужны ровно шесть.       В гражданскую войну маме не было и семнадцати, и она едва ли успела причинить кому-то столько зла.       Сердце Юн Лин уже не могло биться, но в нём всё равно была острая жалость.       Она шагнула в комнату, просочившись через летящую белую занавеску, будто через речной туман, и сцепила невидимые руки на материнских плечах.       Так же, как в детстве.       — Кто тебя так, мамочка? — спрашивала она несмышлёной девчонкой, обнимала ручонками крепко-крепко, силясь забрать боль.       Это было давно.       Тогда они жили ещё в старой квартире, где одна тесная комната на троих, циновка вместо кровати да бескрайнее рисовое поле за низким окном.       Это было давно, но Юн Лин помнила, как раны царапали ей ладони сквозь лёгкое платье.       — Вот вырасту, стану сильной и задам ему!       — Ну конечно же станешь!       Мама никогда не говорила с нею прямо, лишь улыбалась с отболевшей уже печалью, отвлекала лакомством, игрушкою или волшебной сказкою, а после вновь принималась учить что-то для экзамена — она тогда готовилась то ли поступать, то ли выпускаться. Потом со службы приходил отец, с чуткой понятливостью перенимал заботу, играя с Юн Лин в прятки, в партизан или в осаду крепости из подушек.       А вот серьёзное о революции и гражданской войне рассказывать не любил, хмурился сразу, мрачнел лицом.       И… никогда не хвалился тем, что служил в расстрельной команде, приставленной к захваченным Партией дочерям тхандже.       Потомкам божественной династии, пусть даже и свергнутой, не могло быть места в мире, который отныне принадлежал человеку.       Не могло — но всё же было.       Юн Лин была тогда девчонкой и не понимала… многого, но она подмечала и запоминала чуть больше, нежели ждут от ребёнка, и всегда знала, о чём следует молчать.       Наверное, именно поэтому товарищ Хин Гвисин и определила её в «Ландыш».       Юн Лин стало горько, потому что осторожному молчанию никогда не стать уже целебным словом.       Она плотнее сцепила руки на маминых рёбрах и почувствовала, что плачет.       Лампы начали мигать — слишком часто и слишком рвано, чтобы быть только лишь вечерними перебоями с электричеством.       Мама нахмурились, всматриваясь в тёмное оконное стекло.       Так, как будто в переплетениях ночного тумана да отблесках фонарей ей рядом с собственным отражением на миг почудилось другое лицо.       — Тталь? — спросила она дрогнувшим голосом.       — Я здесь, мама. Я пришла… попрощаться.       Мама не могла её слышать.       Она молчала, тяжело дыша, и едва слышное дыхание её казалось Юн Лин раскатами грома.       Её отчаяние растекалось в воздухе, тяжёлое и солоноватое, будто кровь из смертельной раны, которая порою появляется раньше боли.       Юн Лин подумала о том, что до столицы уже дошли вести о сокрушительном поражении Севера под горою Тирисан, и что родители наверняка опасались… худшего.       Того, что уже произошло.       — Нет. Нет. Нет.       По комнате, словно бы откликаясь на тихие мамины слова, заметалась белокрылая осенняя бабочка, потревоженная электрическим буйством.       Хаотически заколотила крыльями, будто в агонии.       Ударилась о некрепко стоящую на полке фотографию, сбивая её на пол.       Юн Лин успела увидеть рукав парадной формы с выпуска да собственную счастливо-гордую улыбку.       А потом раздался звон разбившегося вдребезги защитного стекла.       Мама закричала.       Закричала мучительно и страшно, прижав к груди фотографию, закричала голосом не человека даже, но обезумевшего зверя.       Так могла бы кричать-выть тигрица над телом собственного малого детёныша, на окоченелом уже горле которого сомкнулись клыки браконьерской ловушки.       — Ты! Ты отнял у меня всё! Будь ты проклят! Ненавижу!       Во взгляде её, обращённом к статуе Вождя, плескались горечь и огромная звериная боль.       В прихожей щёлкнул замок.       — Гонг-джу-ним? Что ты…       Отец с торопливостью прошёл в комнату — как был, в хрустящем костюме-тройке, пахнущем бумагами — и понял без слов, тихо опустился рядом, заключая в тёплые сильные объятия, укачивая, будто хрупкое драгоценное дитя, помогая выстоять… снова.       Им обоим.       Мама беззвучно плакала, уткнувшись ему в плечо.       Ночной ветер колыхал занавески.       Юн Лин села на корточки рядом с ними, протянула руки, обнимая обоих, силясь донести, поведать, поделится тем, что со странной ясностью вдруг открылось ей самой.       Жизнь сильнее смерти, она с упрямством пробивается даже сквозь самый толстый асфальт, греет в жестокую зимнюю стужу и затягивает раны, которые порою кажутся неизлечимыми.       Особенно — если рядом тот или та, кто стал отражением да продолжением души.       В конце концов, смерть порою может быть лишь началом.       — Мам, пап! Вы… справитесь. Обязательно. Я обещаю.       Юн Лин не знала, услышали ли они её, но почувствовала, что отчаяние и боль их чуть обмелели, словно бы разделённые надвое.       Она улыбнулась призрачными губами, прижалась теснее, а потом…       А потом её позвали.