Глава четвёртая. Ритуал

      Её позвал предатель.       Он стоял на коленях перед разрытой могилою, похожей на звериную пасть, и руки его дрожали от усталости.       У ног его лежал большой свёрток, обёрнутый в белую занавеску. По старому обычаю покойнику полагалось закрыть ещё и лицо, но особой повязки-мёнмок предателю, конечно, никто не выдал.       Страшные раны на собственном лице показались Юн Лин чёрными безднами.       За спиной предателя по-прежнему стоял недовольный лейтенант, но тот не обращал на него никакого внимания.       Он пел тихую заунывную песню без слов, и Юн Лин не могла противиться ей.       Она знала: до революции отец предателя был не то деревенским целителем, не то и вовсе чхуккваномВеликого Небесного Тигра Мин-Хо.       Он умел говорить с духами.       Или — приказывать им.       Юн Лин почувствовала злость.       Ей захотелось ударить предателя, пнуть ногою, сталкивая в вырытую им же могилу, но, но… в том не было бы ни смысла, ни чести.       Она лишь с горечью прошептала:       — Что ещё тебе нужно от меня?       Предатель не услышал.       В отличие от отца, он никогда не слышал духов по-настоящему, но знал и видел всё же больше, нежели открыто простому человеку.       Когда они вырывались из окружения, пробираясь через кишащий имперскими солдатами лес, дорогу им заступил вдруг огромный рассерженный тигр, оставшийся без логова, и предатель сумел отогнать его не выстрелами, но мерным стуком по дереву и такой же вот тягучей песней-заговором без слов.       — Это не совсем колдовство, просто, ну… я читал в книге, что такая музыка влияет на естественные импульсы организма, — объяснил он тогда. — Я заставил его сердце биться быстрее, он почувствовал тревогу и ушёл.       — Обожди нападать, они… увидят! — схватил он её за рукав в другой раз, когда они оказались зажаты между лесной скалою, отрядом имперцев, шнырявших среди бамбуковых стволов, и имперской же разведгруппой из пяти солдат, что преграждала им путь к спасительному ущелью.       В словах его был резон.       Юн Лин, может, и сумела бы справиться с пятью имперцами, не открывая даже огонь, но… им не хватило бы времени на то, чтобы избавиться от тел.       — Разве у нас есть иной выход? — прошептала она, тяжело дыша.       Вечерний лес за их спинами освещался светом электрических фонарей и оглашался злой чужеземной речью, которая звучала всё ближе и отчётливее.       — Нет времени! Придётся прорываться с боем, а там уж — как повезёт.       Она сказала так, но замерла на миг в нерешительности, потому что понимала: этот шаг был почти равносилен отсроченной смерти, смерти глупой и лишённой всякого смысла.       Ей же… хотелось жить.       — Я… я им глаза отведу, ну, этим пятерым, которых вижу! — прошептал предатель, отломив зачем-то бамбуковую ветку. — Я немного умею, отец учил!       Он чиркнул зажигалкой, прикрыв огонь ладонью, завертел в воздухе тлеющей веткою, зашептал что-то, словно бы заклиная поднявшийся змеиными кольцами дым, и лицо его, по которому градом потёк пот, стало вдруг странным, строгим, нездешним.       Они прокрались тогда мимо тех пятерых, и Юн Лин не знала, что на самом деле помогло им — заговор, сумерки или же стремительность да бесшумность движений «Ландыша», выученная ею до автоматизма.       Впрочем, предатель-то «Ландышем» не был.       Он был простым солдатом, смерти которых считались в этой войне не потерей, но статистикой.       С другой же стороны… имперскому лётчику, открывшему по ним огонь уже утром, в ущелье, предатель отвести глаза не смог, сумел только притвориться мёртвым, а после, когда опасность миновала — унести прочь её, Юн Лин, контуженную выстрелом.       По меньшей мере, так он сказал тогда, в пещере.       Сейчас же предатель просто пел.       Он пел, и от тихой ритмичной песни его ей было и больно, и страшно, и радостно, и хотелось плакать, словно бы боролись в душе её две равновеликие силы, схватившиеся насмерть, словно молодые тигры по весне, и трепетала струною, опасно натянувшись, какая-то важная да нерушимо-незримая нить.       Какая-то… связь, что прошивала собою её бесплотное ныне существо, давало ему суть, смысл, предназначение.       Юн Лин не понимала ещё природу этой связи, но закричала в тоскливой бессильной ярости.       Так кричит на болотах оголодавшая демоница-красу, опять оставшаяся без двуногой добычи, так воет гвисин, не сумевшая войти в жилище жертвы без дозволения, так каждое полнолуние плачут призрачные девы, стерегущие курганы своих мёртвых владык где-то в Великой Степи, тоже изрытой ныне окопами да гусеницами имперских танков.       — Нет! Нет! Ты не смеешь! Замолчи!       Предатель не слышал её и слышать, верно, не желал.       Он с терпеливым упорством рушил эту связь, распутывал и обрывал важные нити, по одной своей эгоистической воле назвав их оковами.       — Ты не можешь побыстрее?!        — А вы не можете просто помолчать, сэр?! Разве в Империи не принято хоть немного… уважать смерть?       Грубый окрик имперского лейтенанта, оборвавший предателя на полуслове, дал ей неожиданную передышку, и Юн Лин согнулась пополам, отдыхая от измотавшей её боли.       Ей хотелось уйти отсюда — к родителям, к статуе Вождя, видящейся ей отчего-то странным маяком среди бури, куда угодно, но она не могла.       Не только из-за предателя.       На гору Тирисан уже опустилась ночь, их со всех сторон обступала темнота, похожая на густое чёрное молоко, и в темноте этой… был кто-то злой.       Не живой, но подобный ей.       Кто-то чужеродный, пришедший на землю Севера извне, вместе со смертными солдатами завоевателя.       Юн Лин не могла ещё ясно видеть его, но чувствовала, как он — она? — кругами бродит вокруг, скребётся когтями по той стороне, на которую закрыт ход живым, всё отчётливее проявляется в тенях и над телами замученных, словно бы кормясь страданием.       Не то женщина, не то чёрный зверь о страшных девяти хвостах, не то оба сразу, сплавленные в ужасающее неразрывное целое.       Бранивший предателя лейтенант… если не видел тварь, то, несомненно, чувствовал.       Он плотнее кутался в щегольский мундир, с тревогой крутил головою, светил фонарём в темноту — туда, где призрачные хвосты чудовища мешались с тенью от мотоцикла.       После же — принимался снова торопить предателя нервными окриками.       Мешал опасной песне, став невольным Юн Лин союзником.       Юн Лин прищурила мёртвые глаза, разглядывая тварь, что, несомненно, много тысячелетий назад была человеком, живой девушкой из плоти и крови.       Теперь же — стала демоницей по имени Ками-но-Кицунэ, вестницей скорой гибели, приносящей пожары и губящей урожай, пирующей на полях войны и терзающей грешников, что разгневали её небесную госпожу.       Для богини-солнца… грешниками были все люди Севера, посмевшие противиться воинству её земных сыновей.       Они были грешниками — и не заслуживали ничего, кроме смерти в клыках чудовищной лисицы.       Смерти-в-посмертии, смерти уже окончательной.       Юн Лин ощутила ужас и злость.       Но вместе с ними пришло и понимание: ещё не время.       Она не победит сейчас — только погибнет зря, как погиб бы малый воробей, решивший схватиться с тигром.       Песнь предателя, странная и печальная, вновь набрала силу, стала мольбой и стала приказом, стала повелением и отчаянным зовом, и что-то внутри Юн Лин закоротило слепящей болью, запульсировало, дёрнулось и оборвалось.       Зазвенело, будто упавшая цепь.       Предатель тяжело дышал.       Юн Лин же… с мучительным стоном осела на землю, коленями в комья неподатливой осенней земли, раскиданной подле могилы.       У неё совсем не осталось сил.       Темнота заволокла ей глаза, будто густой чёрный туман, слишком плотный для того, чтобы быть… только лишь горным туманом.       А после из него соткался огромный янарно-прозрачный полосатый зверь.