02

Статья 4. 4.1. Поколениями именуются группы Низов (см. подробнее ст. 7.2, 9) с разбросом в шестнадцать лет. 4.2. Каждому Поколению присваивается имя в соответствии с его порядковым номером со времени Разделения (см. подробнее ст. 2), регионом проживания, номером детского дома и номером группы в детском доме. 4.3. В соответствии с порядковым номером Поколения со времени Разделения, Поколения получают в название букву алфавита – от А до Я по порядку. Далее – А1 – Я1 и т.д. 4.4. В соответствии с регионом проживания Поколение может получить цифры 01-40 (см. подробнее ст. 16). 4.5. В каждом регионе допустимо существование двадцати детских домов, которые в нумерации Поколения указываются как 01-20. 4.6. В каждом детском доме допустимо неограниченное количество групп Поколения, но каждое должно состоять не больше, чем из двадцати индивидов. Номер группы необходимо отделять точкой и обозначать порядковой цифрой. Пример номера Поколения: А-1104.2 (первое Поколение после Разделения, происходящее из одиннадцатого региона, четвертого детского дома и второй группы).

***

Мы прибыли в Центр подсчета в полдень, и нам сообщили, что нам очень повезло – обед начинался совсем скоро, и нам он очень понравится. Тот самый грозный Армеец проводил нас до нашей комнаты. Я раньше думала, что наше приютское общежитие было поистине ужасным – краска на потолке давно скололась, обои были изрисованы множеством Поколений для нас, а кровати – такими жесткими, что легче было спать прямо на полу. Тем не менее, там нам разрешали развешивать на стенах рисунки и фотографии. То место было домом, а помещение, в которое нас привели – ужасной комнатой, похожей на психушку, из которой и выхода-то не существовало. Стены и пол были выкрашены в отвратительный серый цвет. По периметру стояло десять двухъярусных кроватей. Все тут же бросились занимать нижние ярусы, потому что никому не хотелось свалиться ночью. Я всегда была самой слабой и самой медленной в группе, так что мне досталась самая отвратительна кровать и, конечно же, самый верхний ярус. Я не хотела и не собиралась спорить – такое поведение все равно бы ни к чему не привело. Я решила, что еще не готова туда лезть, так что просто простояла рядом с кроватью до того момента, как нас позвали на обед. На первом ярусе моей кровати поселилась Элис. Она вполне могла выбрать себе местечко получше, со своими остальными подругами, но после произошедшего с Нэнси она оставалась тихой. Никто не подходил к ней и не пытался ничего сказать. Я не была уверена, что хоть кто-то высказал ей слова сожаления во время поездки. Я также знала, что она наверняка нуждается хоть в какой-то поддержке. Потерять друга – это очень тяжело, но потерять его в день Подсчета... — Я знаю, что это глупый вопрос, но… как ты? – я сама удивилась, что начала разговор. Я не стала бы разговаривать с кем-то из ее друзей – они были теми самыми девчонками, которые постоянно цеплялись к тебе, постоянно замечали в тебе все мелочи. Они были теми самыми девчонками, которых ты старался избегать любой ценой. Но Элис не причиняла мне вреда. Я не знала, что она делала в той компании и как она с ними общалась, но она всегда производила впечатление доброй и милой девушки. Я видела осуждение в ее глазах. Осуждение действий своих «друзей». Пусть молчаливое, но оно поддерживало меня. Скорее всего, девушка просто пыталась остаться на плаву в этом ужасном обществе. У всех был свой способ, и я никогда не осуждала ее за тот, что выбрала она. Если она могла проводить время в компании сильных представителей группы, ей стоило держаться за эту возможность всеми силами. Я бы делала точно так же, будь я на ее месте. И дело здесь совсем не в принципах. — А как ты думаешь?.. – усмехнулась девушка. Она не плакала с того момента, как вышла из грузовика. Если чему-то Низы и учились с детства, так это силе. Мы не плачем на людях, потому что наши слабости все подмечают. Нам нужна сила воли, чтобы пройти Первый подсчет. Мы плачем только в одиночестве потому, что наша жизнь очень скоро кончится. Потому что нас постоянно запугивают. Потому что очень хочется жить, но ты не знаешь, как. В школе мы читали книги, написанные до Разделения. Они все очень старые. В них люди тоже делятся, только не на Верхи и Низы, а на рабов и аристократию. Но даже у рабов в тех книгах больше прав, чем у Низов. Их никто не убивает просто потому, что они слабы. Им разрешают жить, иметь семью, любить, заводить детей. Они любят своих хозяев, занимаются земледелием или, например, помогают готовить еду или следят за детишками. Никто их не принуждает. Все улыбаются и смеются. Нам постоянно говорили, что эти книги – самая настоящая выдумка, что Верхи и Низы всегда существовали так, как существуют сейчас. Но мы все помнили, как два года назад несколько армейцев опубликовало какие-то старые-старые архивы. Мы их не читали, но слухи распространяются быстро. Эти архивы доказывали, что жизнь раньше не была такой, какой мы ее привыкли видеть. Эти Армейцы призывали всех действовать, свергнуть Верхи и начать жить так, чтобы все были счастливы. Тех армейцев отменили, и больше никто о них не слышал. Но мы помнили. — Возможно, ей повезло больше, чем нам, — произнесла я, грустно усмехнувшись. Элис посмотрела на меня взглядом, полным тоски. — Да, возможно, — согласилась она. – Но я жила мыслью, что мы будем вместе до конца. Теперь мне придется идти одной. Голос по громкоговорителю попросил все группы выйти в коридоры, выстроиться в колонны и дождаться прихода представителя Армии, который проводит всех до столовой. Я вдруг поняла, что жутко голодна. — Пошли, — сказала я Элис. Девушка просто ушла к своим друзьям вместо ответа. Я вздохнула. Ну, конечно. И с чего я решила, что она будет со мной разговаривать? Я вышла в коридор. Татуированный армеец уже стоял в ожидании всех, со своим дурацким пистолетом в кобуре на поясе. Его правая рука лежала на этой самой кобуре. Всем своим видом парень как бы говорил: я буду стрелять без промедлений. Не вынуждай меня. Мне показалось, что армеец посмотрел на меня, но я быстро отогнала от себя эту мысль. Даже если он на меня смотрел, что с того? Он смотрел на всех. Это его работа – следить за нами. Столы в столовой не были распределены по группам, так что я постаралась поскорее отделиться от своих и сесть отдельно. Мне хотелось побыть одной и подумать над тем, что мне делать. Как будто мне вообще было, что делать. Со мной бы в любом случае никто не стал разговаривать, но мне не хотелось видеть все их лица. Все эти лица в скором времени начнут свое обучение, а вот меня, скорее всего, отменят. И эти мысли не давали покоя. Я потеряла последнюю веру в спасение, когда с нами прощались. Меня никто не подбадривал. В меня никто не верил, и я тоже перестала. Еда была отвратительной. Мне казалось, что хуже пищи в приюте просто невозможно приготовить. Видимо, я очень сильно ошибалась. А я-то думала, что в последние дни своей жизни я должна хотя бы поесть нормально. Зря. К свободному месту рядом со мной подошел высокий брюнет. В руках он держал поднос с точно таким же содержимым, как у меня: отвратительный суп, чай без сахара и хлеб, твердость которого могла сравниться только с камнем. — Тут свободно? – спросил молодой человек, смотря на меня. Я кивнула, и парень сделал еще несколько шагов к столу. Только тогда, присмотревшись внимательнее, я заметила, что он хромал. Я поняла, что так сильно отвлеклась на его внешность, что не заметила весьма явного дефекта. Он пытался делать вид, словно ничего не происходит, но хромота была заметной, если как следует присмотреться. Его отменят. Так же, как и меня. Даже несмотря на то, что он выглядел очень хорошо сложенным и сильным. — Как тебя зовут? – задал он еще один вопрос, устраиваясь за столом. С серьезным видом он положил салфетку на колени, взял чашку чая, оттопырив мизинец, и обворожительно улыбнулся. Он так забавно это все сделал, что я даже сама смогла выдавить из себя улыбку, чего я совсем не ожидала. Я не знала, зачем он пытался поддержать беседу, и мне было некомфортно – он вел себя так, словно мы сидели на каком-то вечере знакомств. Я не хотела общаться, но этот парень был чем-то похож на меня. Его отменят за хромоту, а меня за непривлекательные лицо и фигуру. — Тейлор. Почему я была не привлекательной? Потому что я обладала не теми параметрами, которые из года в год попадали в Помощь. Я была довольно низкой. Настолько низкой, что большая часть ребят и девочек из моей группы была как минимум на полголовы меня выше. Фигура у меня изгибами не отличалась. Во всяком случае, не такими, какие были «модными» в Помощи. У меня были длинные черные волосы, которые я обычно убирала в высокий хвост. Каре-зеленые глаза казались слишком большими для моего довольно худого лица. Помимо всего прочего, я еще и практически ничего не умела. Так, например, мои ровесницы хорошо шили, вязали или вышивали – с детства готовились покорять Помощь. В конце концов, «сработать» могла не только внешность, но и умения, потому что Комиссии всегда можно было попробовать впихнуть свои работы. Тогда тебя не отменят, ведь ты можешь принести эстетическую пользу своей стране. Мое положение угнетало меня очень давно, так что все пессимистичные мысли, которым я предавалась во многие часы одиночества, формировали мой характер. Я очень недосыпала, была нервной и воспринимала все в штыки. Я боялась людей, потому что знала – каждый из них мог меня ранить, подставить, обмануть и стать моим соперником в борьбе за выживание. — А я Джереми, — улыбнулся парень. Он тряхнул головой, убирая челку с глаз, и я не смогла не ухмыльнуться в ответ. – Ну что, как настрой? Завтра Подсчет. Действительно. Завтра, в девять утра начинается Отбор. Обычно он длится до четырех-пяти часов вечера, потому что подростков в этом здании очень много. Сразу после того, как с распределением шестнадцатилетних покончено, всех рассаживают по тем же самым грузовикам (только номера на них меняются) и отвозят в новые дома. Всех, кроме отмененных. Отмененные не покидают Центр подсчета. — Уже прощаюсь с жизнью, — ответила я, рассматривая свою еду. — Серьезно? Ты не пойдешь в Помощь? Кстати, у нас есть возможность отказаться и добровольно стать отмененным. Никто не расстроится, если ты захочешь умереть. — Не думаю, что меня туда кто-либо возьмет. — Нельзя сдаваться! – возмутился Джереми. – Я, например, ни за что не сдамся, — молодой человек кивнул на свою ногу. Я сразу же поняла, о чем он. – Я могу ходить долго, не хромая, я тренировался – мне нужно просто периодически отдыхать. Я надеюсь, что смогу не провалиться перед Комиссией. Он выглядел сильным и крепким. Таким, каких обычно берут в Армию. Действительно, по нему так сразу и не скажешь, что в нем есть какой-то «дефект». — Пойдешь в Армию? – спросила я. Парней брали в Обслугу, но очень редко. Мужских профессий было по пальцам пересчитать, а для иных целей их тоже использовали нечасто, поэтому было принято считать, что в Обслуга была женской кастой, а Армия – мужской. — Конечно, — Джереми хотел еще что-то сказать, но к нам подошла девушка и села за наш столик. У нее не было подноса с едой. – Привет, Ребекка. — Джер, кто это? – спросила девушка, рассматривая меня. Я почувствовала себя неловко, и мне захотелось уйти. Я всегда так делала. Люди всегда уходят. Лучше быть тем, кто уходит, чем тем, от кого ушли. — Это Тейлор, — представил меня парень, и я обратила внимание, что парочка была очень похожа по внешности. Если сначала я подумала, что они встречаются, то теперь я начала задаваться вопросом, не были ли они родственниками. Девушка была ярким представлением «типажа» Помощи – высокая, с узкой талией, густыми длинными волосами и красивыми зелеными глазами. Вот из-за таких я туда ни за что не попаду. — Меня зовут Ребекка, — ответила девушка. – Я сестра Джереми. И нам, кстати, пора. Джереми посмотрел на меня как-то обреченно, но все равно последовал за ней. Я не поняла, почему девушка так поспешно увела от меня своего брата, но решила, что у меня были свои проблемы, а у него — свои. Как бы мне ни хотелось обратного, мое общение с новым знакомым на этом не закончилось. Джереми сел рядом со мной и во время ужина. Его сестра болтала со своими подружками за другим столом и не обращала на нас никакого внимания. Он продолжал уговаривать меня не сдаваться. — Почему ты вообще ко мне пристал? – спросила я резче, чем следовало бы. Я вовсе не хотела обидеть парня, просто я не понимала, почему он вдруг заботился обо мне. Мы были знакомы пару часов. — Допустим, мне кажется, что мы с тобой похожи, — пожал плечами Джереми. – Я бы не хотел, чтобы такого хорошего человека отменили. — Ты меня совсем не знаешь, — заметила я, делая глоток чая. — Небольшого разговора вполне хватило, чтобы понять, что мы могли бы прекрасно сотрудничать, — подмигнул мне молодой человек. В столовой все так громко болтали (кричали, смеялись, словно пытались отогнать от себя мысли о скором Подсчете), что никто точно не мог и не хотел подслушать наш разговор. — Как ты себе это представляешь?.. – грустно усмехнулась я. Странно, но я тоже чувствовала некоторое единение с абсолютно незнакомым мне человеком. Наверное, так на меня действовала атмосфера Центра. Мне казалось, что, будь мы с Джереми в одном приюте, мы бы непременно подружились. Мы бы общались с самого детства, и он бы защищал меня от издевок. А если бы у него не получилось защитить меня, он бы все равно был рядом. Мы бы терпели все это вместе. Но я слишком поздно встретила свою родственную душу. Если ее, конечно, можно было назвать таковой. Вполне возможно, что мы были просто двумя расстроенными и угнетенными подростками, которым не хотелось умирать и нравилось думать, что они вместе смогут горы свернуть. — Допустим, — продолжал Джереми. Он придвинулся ко мне поближе и говорил шепотом. – Я слышал, что в Армии есть девушки. — Что?.. – опешила я. Я инстинктивно обернулась несколько раз, чтобы проверить, не слушал ли нас кто. Глупость – кому мы вообще нужны, чтобы нас подслушивать? — Никто ведь не проводит медицинский осмотр, — быстро говорил парень. – Ты можешь обрезать волосы, и никто не поймет. Может, ты слащавый мальчик. И правда. Слащавым меня даже назвать сложно. Очень низкий – да. Но парни бывают низкими. По приезду сюда нам всем выдали одинаковые комбинезоны, которые отличались только номером группы на спине. В моем случае единственным, что указывало на мой пол, были мои волосы. — Ты думаешь, у меня бы получилось?.. – нахмурилась я. Знаете, когда ты находишься на пороге смерти, начинаешь хвататься за каждую соломинку, чтобы спасти себя. А что, если Армия была моей соломинкой? Хотя бы на следующие несколько лет, пока не наступит Второй подсчет с медицинским осмотром. В шестнадцать лет всем было все равно – мы были словно скотом, который просто сортировали по принципу «красивый-некрасивый». Когда мы становились старше, ситуация менялась – им нужно было придумать критерий интереснее, потому что всех некрасивых уже отменили. Такими критериями становились медицинский осмотр (что, если наше здоровье больше не позволяет нам служить Родине?) и показатель нашей службы (хорошие ли мы специалисты, или от нас можно избавиться, и никто даже не заметит?). — Я считаю, да, — кивнул Джереми. – Мне бы очень хотелось работать с тобой в одной группе, так что давай надеяться вместе. Его слова звучали так... заманчиво. — А если нас распределят в разные группы? – поинтересовалась я. — Тогда мы хотя бы будем знать, что мы оба смогли, — ухмыльнулся Джереми. В этой стране не было здравого смысла. Ты должен был делать все, что угодно, чтобы выжить. И я вдруг поняла, что нашла возможный выход. Точнее, не выход, а лазейку, которая могла быть и открытой, и закрытой. Но если не попробуешь – не узнаешь. Темная, угрюмая столовая вдруг перестала символизировать конец моей жизни. Мое сердце быстро заколотилось, и я начала придумывать чертову уйму вариантов, как мне попасть в Армию. Шаг первый: поверить в свои силы. Я улыбнулась Джереми искренней и полной надежды улыбкой. Мне кажется, так я не улыбалась уже давно. Если вообще когда-то улыбалась. — Я пообещаю попробовать. Парень отсалютовал мне чаем, и мы чокнулись чашками. — Но лишь при одном условии. — Да? – слегка игриво изогнул бровь мой новый знакомый, который вдруг стал казаться лучшим другом. — Ты тоже сделаешь все возможное, чтобы уехать отсюда армейцем. — По рукам, — кивнул Джереми. Шаг второй: обрезать волосы. Я вышла из столовой, держа в рукаве ножик. Никто не заметил, что я его стащила, потому что, как я уже и сказала, людей здесь было навалом, а вот кураторов из Армии – не так уж, чтобы и очень. В десять вечера объявили отбой – Церемония подсчета должна была начаться в девять утра и занять большую часть дня. Все понимали, что следующий день будет началом долгой суеты, так что залезли в кровати рано без жалоб. Хотелось отдохнуть напоследок. Я рисковала всем на свете (по правде говоря, мне все равно было нечего терять), покинув комнату через два часа после официального отбоя, когда все затихло. Никто не запирал двери спален, потому что ванная и туалет были одни на этаж, и мы могли спокойно ходить туда ночью. Просто около лестниц стояли армейцы, которые бы точно не дали нам сбежать. Я шла медленно, тихо, но уверенно, молясь, чтобы ко мне никто не пригляделся – было бы очень нездорово, если бы армеец заметил, что зашла я в туалет с длинными волосами, а вышла – с короткими. Достигнув уборной, я долго смотрела на себя в зеркало. Я выглядела просто жалко. У меня в глазах словно уже поселилась смерть, которая должна была схватить меня в любой момент. И мне очень хотелось избавиться от этого вида. Ножик был ужасно тупым, и моя затея удавалась мне совсем плохо. В какой-то момент я даже расплакалась, так больно и обидно было отрезать себе волосы этим ножом. Я закусила себе губу и, борясь с желанием прямо здесь и сейчас бросить эту затею, не останавливалась до тех пор, пока мои волосы более-менее не были похожи на мальчишеские. Пускай немного удлиненные – ничего страшного. Многие мои ровесники носили пучки на голове, так что я сделала то же самое. Бесформенный комбинезон Центра подсчета хорошо помогал скрывать и так не особенно выделяющиеся особенности моей фигуры, но я все равно сняла свою майку, в которой приехала, и перевязала ей грудь. Просто на всякий случай. Я посмотрелась на себя в зеркало в последний раз. Либо в последний раз перед новой жизнью, полной неточностей и неизвестности, либо последний раз вообще. Вычислят ли мой обман? Даже если кто-то из одногруппников и заметит, что я изменилась (в чем я очень сильно сомневалась), они не подадут виду. Как я уже говорила, здесь все пытались защитить друг друга от ужасной участи. Неважно, как сильно мы недолюбливали друг друга. Смогу ли я продержаться в Армии? Возьмут ли меня туда вообще?.. Я отогнала пессимистичные мысли. Еще не время. У меня есть еще целых пять часов, чтобы поспать. Волноваться я буду завтра. Шаг третий: пережить Подсчет.