03

Статья 8. 8.1. Представители Низов во время любого из Подсчета могут попасть в одну из трех групп: Армия, Помощь или Отмена. 8.2. Представители Армии (подробнее см. ст. 9) служат на благо государству, охраняют его границы и поддерживают внутренний порядок. 8.3. Представители Помощи (подробнее см. ст. 10) служат на благо жителям Утопии, как Низших, так и Верхних. 8.4. Отмененными следует называть тех представителей Поколений, которые не подходят для службы ни в Армии, ни в Помощи — людей с ограниченными возможностями, которые не могут в полной степени осуществлять свои обязанности. Данные представители Низов подлежат устранению, поскольку не несут блага нации.

***

Нас разбудили в восемь утра и дали всего полчаса на сборы. Я автоматически потянулась к своим волосам, чтобы сделать хвостик. И только тогда я вспомнила, что волос у меня больше не было. Во всяком случае, не тех, из которых можно было бы сделать прическу. Именно за такие мелочи я могла попасть в Отмену. Обычные вещи, которые делала девчонка, могли выдать меня с головой. Я тут же одернула себя и огляделась, сидя на кровати. Никто не обращал на меня внимания. Интересно, хоть кто-то заметил, что в группе стало на одну девочку меньше и на одного мальчика больше?.. — Всем выйти и построиться! – я услышала голос нашего армейца, и мое сердце забилось быстрее. Тот парень, он ведь смотрел на меня вчера. А что, если он запомнил, как я выгляжу? Да, это было практически невозможно, потому что он видел сотни и сотни подростков за последние сутки, он просто не мог запомнить нас всех в лицо. Но что, если?.. Я вышла на трясущихся ногах и заняла свое место в колонне. Я уговаривала себя, что он меня не запомнил, что он не обращает на нас внимания. Ему все равно. У меня все получится. Радовало, что моя паника совсем не выделялась на фоне остальных. Все волновались, все боялись, что их отменят. Даже наиболее самоуверенные парни в нашей группе сейчас слегка тряслись. Когда все встали, армеец пересчитал нас и повел вниз, на цокольный этаж, на котором никто из нас еще не был. Там находился тот самый зал, в котором сидела та самая Комиссия, которая должна была определить всю нашу дальнейшую жизнь. Вот и все – просто пересчитали, чтобы убедиться, что все двадцать встали, вышли и построились. Никто не помнит никого в лицо, потому что всем наплевать. Этот армеец наверняка отвечает за несколько групп. Мы никто, и останемся никем ближайшие несколько часов. Но все все равно волновались. Волновались, пока армеец еще раз нас пересчитывал, после того, как к нам присоединились еще две группы. Волновались, пока он говорил «за мной», и пока мы тянулись следом за такими же колоннами шестнадцатилетних людей по коридорам. Мы сходили с ума, пока в тишине спускались по лестнице – разговаривать было запрещено. Лучше было даже не переглядываться. Подсчет можно было считать открытым. Нас всех усадили в огромном зале, в центре которого располагался стол. За ним сидело шесть представителей Комиссии – трое женщин и трое мужчин. На каждого представителя Поколения приходилось по два представителя Комиссии. Нас вызывали по трое, и пара Комиссионеров решала, куда нас распределить. Нас рассаживали по группам, и я оказалась зажатой между Мелани и Деметрией, которые решили, что разговаривать через меня будет отличной идеей (в зале разговаривать было можно. Во всяком случае, пока на нас всех не прикрикнут). Они даже не замечали моего присутствия. Я хотела пересесть так, чтобы две лучшие подружки оказались рядом и могли наговориться вдоволь. В конце концов, они ведь действительно могли видеть друг друга в последний раз в жизни. Их вполне могли распределить в разные группы или даже разные Дома помощи. Если это произойдет именно так, они будут слишком заняты своими новыми жизнями, чтобы пытаться найти способ снова встретиться и поговорить. Пересесть мне не разрешил армеец. Он сказал, что я встану только тогда, когда подойдет моя очередь. Я сглотнула и уставилась себе под ноги. Что ж, придется терпеть так. Моя очередь должна была подойти очень нескоро, потому что наша группа занимала сектор зала, находившийся почти в конце. Сидеть нам предстояло еще долго. Первый раз в моей жизни время шло так быстро. Я просто сидела и слушала, как болтают Деметрия и Мелани. Я даже не понимала, о чем они говорили, но их чириканье меня успокаивало. Так было до первой отмененной девушки. Она закричала так, словно ее ударили ножом. Наверное, слова: — Вы не подходите нам. Отменить. Ранят еще сильнее, чем любое холодное оружие. Девушка присела и закричала «нет!» таким высоким голосом, что мне захотелось заткнуть уши и зажмуриться. Мне не хотелось видеть, как ее отменяли. Я никогда не хотела видеть, как это происходит вживую. Я наблюдала этот момент каждый год по телевизору. Но на телевидении это выглядело так, словно все было постановкой. А сейчас я стала свидетелем смерти человека. Даже если формально этот человек пока что еще был жив. К девушке приблизилось двое армейцев, чтобы забрать ее. Отмененных отводили в специальную комнату, но дальнейший их путь был никому неизвестен. Может, их убивали прямо там, а, может, отвозили еще куда-то. Никто не интересовался по очевидным причинам. Я слышала, что некоторым Отмененным удавалось сбежать, но тогда их объявляли национальными преступниками и обещали огромное вознаграждение за информацию об их местонахождении. Нам никогда не сообщали, нашли ли сбежавших людей, и мне всегда было интересно, куда они направлялись. Что, если где-то там, за пределами Утопии, жили еще люди? Да, нам говорили, что после жутчайшей войны Утопия была единственным местом, где люди могли существовать, вся остальная планета была просто непригодна для такого. Но что, если нам врали?.. Меня могли отменить за такие мысли, так что я постаралась отогнать их от себя подальше. Девушка продолжала кричать и пытаться сбежать. Комиссия словно не замечала этого и вызвала следующую троицу. Те обошли отмененную с некоторой опаской, видя в ней себя, если что-то пойдет не так. В зале стояла гробовая тишина. Одному Армейцу удалось схватить несчастную, и теперь та брыкалась и пыталась вырваться. Я не слышала, что мужчины кричали друг другу, но ничего хорошего этот разговор не предвещал. Девушка укусила армейца, и тот, ругаясь и проклиная ее, выпустил ее из рук. Мне казалось, что отмененная бежала, надеясь на спасение. Я буквально видела веру в то, что она выживет, в ее глазах. Я так сильно переживала за нее, что, казалось, мое сердце перестало биться. И тогда прозвучал выстрел. В зале не было человека, который бы не вскрикнул или не подскочил. Я зажмурилась, когда ее кровь брызнула на пол. Ее должны были унести, и я решила, что не открою глаза, пока все вокруг снова не начнут звучать более-менее спокойно. Так я и сделала. Когда я снова вернулась в реальность, на полу не было и пятна крови. Я обвела взглядом весь зал и заметила Джереми. Он сидел крайним, что значило, что он выйдет следующим для Отбора. Рядом с ним сидела Ребекка – его сестра. Она крепко сжимала его руку, была вся бледная и дрожала. Очень много ребят отменяли, многие плакали, но никто больше не пытался устроить истерику прямо в зале Отбора. Наверное, все хотели умереть тихо и незаметно, а не на глазах у всего Поколения. Зал постепенно пустел. Вызвали следующую тройку. Джереми встал, и я видела, что его руки были сжаты в кулаках, когда он шел. Он пытался не хромать, и, надо признаться, у него хорошо получалось. Зато его сестра пару раз споткнулась от волнения. Но никто не обратил на это внимания, потому что она была очень красивой. Ребекку пара комиссионеров почти сразу же отпустила, вписав ее имя в список Помощи. Девушка ушла в правую сторону зала – там находилась комната, куда отправляли новобранцев-помощников. Налево уходили будущие армейцы. Отмененных уводили через ту же дверь, что мы использовали для входа в зал. Джереми держали долго. Я не знала, что обсуждали комиссионеры, но парень явно начинал волноваться. Я переживала за него не меньше. Что, если меня допустят до Армии? Было бы очень хорошо, если бы у меня там был друг. А Джереми вполне был достоин такого звания. Я понятия не имела, почему я решила, что мы попадем в одну группу (да даже в один лагерь), но я почему-то была в этом уверена. Забавно, как люди, которых ты знаешь так мало, становятся тебе ближе, чем те, кого ты знал всю жизнь. У нас с Джереми могло все получиться, я знала это. Он пошел налево, и я слегка улыбнулась. Я видела, как он помахал своей сестре на прощание. Та пожала плечами. Она не уходила, пока не увидела, что случилось с братом. Это было так жестоко – разлучать близнецов. Они выглядели как две части единого, неделимого целого. Мне казалось, что они просто не смогут жить раздельно. Но в этом мире им придется. Затем Джереми перед окончательным уходом обвел взглядом зал и заметил меня. Он ободряюще улыбнулся и ушел. С каждой уходящей тройкой моя паника становилась все сильнее. Я посмотрела на свои руки и отметила, как же сильно они дрожали. — Не переживай так, чувак, — произнес армеец, стоявший рядом. Я только сейчас поняла, что с нами больше не было того страшного татуированного парня. Сейчас рядом со мной стоял весьма низкорослый молодой человек со светлыми волосами, выбритыми под «ежик». Выглядел он намного добродушнее того, предыдущего. – Тебя точно не отменят. Он был так уверен в этом? Что ж, пусть будет так. — Следующие! – прогремело всего одно слово, в которое было заложено все мое будущее. Я медленно поднялась, чувствуя, как ноги того и гляди норовят подогнуться. Надо взять себя в руки. Я шестнадцатилетний парень по имени Тейлор. Я хочу стать армейцем. И я выживу. У меня все получится. Я долго думала, сменить ли мне имя, потому что именно Подсчет был первым разом, когда наше существование вообще фиксировалось. Имена присваивались нам в Приюте, но никто и никогда не вел их учет. Просто названия для удобства, не больше. Ребята очень часто называли другие имена во время внесения в списки, если им, например, не нравились те, которыми их нарекли при рождении. В этом не было ничего необычного. Но Тейлор было подходящим мужским именем, и мне не хотелось переучиваться, так что я решила держаться того, что было. Мои комиссионеры осмотрели меня таким взглядом, что я почувствовала себя голой. Беззащитной. Очень хотелось потупить взгляд, но я не могла – это будет знаком слабости. Нужно просто выстоять следующие несколько минут, а потом все будет хорошо. Наверное. Я, наверное, совсем не выглядела как парень. И не вела себя как парень. Комиссионерка – блондинка лет сорока с волосами, убранными в хвост, и тонкими очками на носу, — задала мне первый вопрос. Я знала, что во время Подсчета Комиссионеры часто задают вопросы, чтобы лучше понять, с кем имеют дело и прочее. Но я все равно вздрогнула, когда услышала ее голос. До меня не сразу даже дошел смысл сказанного. — Имя? — Тейлор, — я постаралась сказать это как можно ниже. Мне теперь нужно было делать вид, что я мальчик. Я ведь могла выдать себя на самых простых мелочах – от голоса вплоть до того, как я сижу и улыбаюсь. И почему я обо всем этом не подумала раньше? Женщина лишь кивнула и что-то записала на своем листочке. — Хочешь в Армию? – спросил мужчина. Он был моложе и выглядел приветливее. Оба не отрывали от меня взгляда, и я начинала побаиваться, что у них в глазах какие-нибудь специальные чипы, которые видят меня насквозь. — Да, сэр, — кивнула я. — Выглядит слабовато, — произнесла женщина, бросив еще один взгляд на меня. — У них будет год подготовки, — возразил мужчина. – Для того ее и проводят, чтобы ребята набрались сил. — Мм, — кивнула женщина и что-то еще написала. Я понятия не имела, что она писала, и это только усугубляло ситуацию. Интересно, их записи хоть где-нибудь фиксировались? Может, они просто рисовали? Или писали книгу? Или обменивались записками? У них же, наверное, тоже были свои жизни. Возможно, некоторым из них так же, как и нам, не нравились порядки, существовавшие в нашей стране. Но у них, в отличие от нас, была жизнь, за возможность жить которую можно было поступиться принципами. Насколько я знала, на нас создавали индивидуальные папки, которые хранились в Архиве. Там была информация о том, как нас звали, из какой группы мы приходили, куда были назначены, какие обязанности выполняли после Подсчета, как прошли подготовку. Там даже говорилось, с кем мы общались. Вполне возможно, что к этому делу подшивались и листочки, на которых писали комиссионеры, пока решали, отобрать меня или отменить. — Я бы сказал – Армия, — настаивал комиссионер. Он продолжал на меня смотреть и улыбаться. Честно говоря, я слабо понимала, как ему удавалось оставаться на плаву, ведь через него за сегодня прошла далеко не одна сотня подростков. И далеко не одного из них он отправил на верную смерть. Это был первый раз, когда я почувствовала что-то вроде симпатии к представителю Верхов. Может, не все они от рождения сволочи? Женщина перестала писать, положила ручку и внимательно посмотрела на меня. Мне снова захотелось потупить взгляд, но я тут же оборвала себя: парень бы так никогда не сделал. Комиссионеры еще несколько минут совещались, и я не слышала, что они говорили. Всегда существовали вещи, которые они говорили для всех, и настоящие, серьезные темы, которые для ушей Низов не предназначались. Я так волновалась, что с трудом оставалась в сознании. Мне нужно было взять себя в руки: моя цель была так близко от меня, но в то же время могла сорваться в последний момент. — Что ж… — женщина все еще внимательно разглядывала свои записи. У меня создавалось такое впечатление, что она специально изводила меня. Боги, ей что, нравилось смотреть на ужас на моем лице? Ставлю на то, что они соглашаются на работу в Комиссии подсчета только для того, чтобы разнообразить свои серые будни. Хотя, серыми, наверное, были только будни Низов. Мы целыми днями работали, чтобы Верхам хорошо жилось, мы отказывали себе во всем, потому что считались недостойными, мы жили со постоянным страхом смерти. А они жили в шикарных домах, полных семьях и имея выбор. Их жизнь была цветной и скучной в одно и то же время. Наша была серой и полной риска. Если честно, я бы, наверное, тоже скорее согласилась выносить смертные приговоры. Лучше так, чем самой быть на такой обреченной. — Армия так Армия, — произнесла она, легонько пожав плечами. Мне хотелось закричать от счастья, расплакаться, но я себя сдержала. Я крепко сжала кулаки и заставила себя слабо улыбнуться, хотя все внутри меня кричало и переворачивалось. Они купились! Они действительно подумали, что я – мальчик! — Спасибо, — ответила я и на трясущихся ногах пошла к армейцу, который должен был проводить меня к остальным. Это был тот самый армеец с татуированной шеей. Каждый раз, когда он на меня смотрел, мне казалось, что я могла сгореть под его взглядом. Их этому учат, что ли?.. — Добро пожаловать, коротышка, — буркнул он, когда я встала рядом. Я постаралась не подавать виду, что его слова меня задели. Подумаешь, коротышка. Я правда была низкой, что с того? Я отметила, что у него на плече форменной кофты красовалась белая полоса – цвет, обозначавший, что он был куратором. До этого момента я была так занята мыслями о своем спасении, что совсем забыла о этих деталях статуса. Цвет полоски на одежде отражал, на какой позиции мы находились. Я все еще ходила с одним лишь контуром полосы. Это значило, что меня еще никуда не распределили. Новая полоса – синяя, – будет ждать меня уже там, в Армии, где мне выдадут новую одежду. В зависимости от должности, полученной после обучения, армейцы носили белые (кураторы), красные (обычные солдаты), зеленые (охрана) и фиолетовые (телохранители) ленты. Отмененным полосу никто не давал. Я вздохнула и сделала шаг в сторону своей новой жизни. Мне нужно было привыкать к тому, что я всегда буду «коротышкой». И по прозвищам, и по достижениям, потому что я явно буду отставать по всем параметрам от своих будущих одногруппников. Я наверняка получу еще кучу прозвищ. Но прямо сейчас мне не хотелось думать о всем том, что ждало меня впереди. Я подумаю об этом завтра или послезавтра. Или через неделю. Сейчас мне хотелось радоваться тому, что я продлила свою жизнь до Второго подсчета. Мои руки и ноги переставали трястись. Паника начинала отступать. Я выпрямила спину и направилась к двери рядом с татуированным Армейцем.