Глава 9. Время для откровений

Первой в дом с кровавого побоища уходит Шеат. Ей требуется немного больше времени, чтобы привести себя в порядок. Умыться, сменить окровавленную одежду, поправить прическу. Стать похожей на человека, а не на дикарку, вырвавшуюся из заточения. Хотя, от каких-то цепей она по-настоящему и избавилась. От невинной и утешительной лжи… От спасительного незнания… От иллюзии счастья, которое имело место быть в ее жизни… Шеат печально вздыхает, через окна наблюдая за Аланом. Он убирает тела, следы разрушения с поляны. Деревья ему помогают, хоть и странным, непонятным ей образом… Вскоре Туман идет в сторону дома, и Шеат спускается вниз, надеясь встретить его и поговорить. Настало время побыть честной, пришло время для откровений. И это страшит, невероятно пугает, заставляя ее дрожать… Заставляя ее думать о плохом. О том, что уже случилось в их жизни. О том, как легко все ухудшить и то, что людям свойственно все портить. Шеат встречает Алана в зале с камином, где они так хорошо проводили вчера, где они еще вчера обсуждали прочитанную книгу… Она кивком указывает ему на кресло по соседству с собой. Он садится и ждет, ждет внимательно глядя на нее. Шеат отвечает ему тем же, не зная, что сказать. Еще вчера здесь было хорошо. Сейчас между ними летают искорки напряжения, и вовсе не такие страстные, как раньше. На стекле появляются трещинки, сколы. И еще, и еще, и еще. Или словно кто-то пытался вырвать страницу из книги, и пошла неровная полоса от неосторожного действия. Страница так и не оторвалась, но оказалась испорченной. — Я происхожу из древней семьи ведьм Обскур, — теперь, когда Шеат помнит все, ей легче рассказать обо всем. Теперь, когда она все понимает, ей тяжелее смотреть в глаза Алана и говорить ему правду. — Знаешь такую? — Да. — Алан не скрывает правду. — О твоей, как я полагаю, матери легенды слагают. — И они все ужасны. — Шеат начинает активно вытирать слезы с глаз, часто-часто вздыхая. — Она была жестока ко мне. Мои сестры — несправедливы. Знаешь, я счастлива, что оказалась здесь, по другую сторону долины. Мне удалось познала другую жизнь. С ней мне тяжело расставаться… Но я понимаю, что тебе есть за что ненавидеть ведьм. Я тоже их ненавижу. — Хоть что-то нас объединяет. Только спустя минуту Алан понимает, что зря он ей это сказал… Очень зря. Шеат начинает плакать сильнее — ее внутренние силы окончательно иссякли, ее тело дрожит. Истерика захватывает, душит, выворачивает ребра до хруста. Шеат задыхается, глотает воздух, но бесполезно. Она все равно не дышит, цепляясь за подлокотники, пытаясь спастись… Алан, подойдя к Шеат ближе, обхватывает ее лицо ладонями. — Смотри на меня. Дыши, как я. Вверх, вниз. Вниз, вверх. Он пытается ее успокоить, но у него не получается. Ни ободрить немного, ни облегчить душевные страдания. Но вскоре она начинает спокойно дышать, умоляюще смотря на Алана глазами, полными слез. — Меня создал лес из тьмы, когда той стало слишком много. Как тех монстров, только в них нет той искры магии, которая есть во мне. Они… Будто не сформировались до конца. Порой лес пытается сотворить тех, кто будет подобен мне, но его ничего получается. Тут еще и ведьмы, люди… — Проклятый лес живой? — Как и роща. Она появилась позже, через несколько веков моего становления Туманом. Эти деревья выросли, и я сам видел это. Роща позволила мне построить дом, чтобы я мог здесь быть человеком и отдыхать. Все-таки порой хорошо быть не эфемерным созданием, а вполне материальным. Конечно, я не узник темного леса или чего еще похуже… Но роль все равно есть. хранитель. Спаситель. Все его обещания складываются в единую картину. Они боятся его — Алан сильней. Они не тронут ее — такого его желание. — Я уже поняла это, — качая головой, говорит Шеат. — Что меня выдало? — Ты повторяешься, очень часто повторяешь одни и те же слова. Защитишь, спасешь, не дашь в обиду. Но... Почему ты не обратился в лесу, когда на меня пытались напасть? — Внезапно Шеат вспоминает тот случай, когда он пришел с человеческим мечом, а не туманом. — Не хотел тебя пугать. — Спасибо за искренность. — Шеат улыбается Алану, но стоит ей заметить его хмурый вид, как она перестает улыбаться. Ее плечи опускаются, она мрачнеет и словно мучается от внутренних переживаний. Они молчат долго — им нечего сказать. Обнаженные друг перед другом душой — ничего не осталось. Обезличенные, уничтоженные, безразличные и бесхребетные — все уничтожено. Он поставит точку, он оборвет все, что можно. — Расскажи я тебе о своей темной стороне, ты бы по-прежнему смотрела на меня таким влюбленным взглядом? — Да, Алан. И так было бы всегда. Но… Мы врали друг другу… И к это ни к чем хорошему не привело.