Часть 4

Грубо схватив ее за запястье, озверевший Михаэль тащит Хеди на противоположную сторону улицы, где припаркована его машина. Спортивный макларен, обтянутый черной матовой пленкой, непростительно выделяется на фоне других машин, стыдливо прижимающихся к бордюру в его присутствии. Отперев пассажирскую дверь, он запихивает показательно-недовольную Рихтер в салон, пахнущий дорогой кожей, и, не дожидаясь срабатывания доводчика, с силой захлопывает ее. Вжавшись в мягкую спинку кресла, Хеди, оскорбленная подобным отношением, скрещивает руки на груди и наблюдает, как Михаэль обходит тачку, поджимая от злости губы. К слову, ее губам приходится ничуть не легче. Собрав их в ломаную линию, она устремляет осуждающий взгляд на Кайзера, усаживающегося за руль, но ничего не говорит. Только смотрит. Так пронзительно и красноречиво, чтобы он костьми прочувствовал ее гневные настроения. — Ну? — холодно уточняет он, крепче впиваясь пальцами в руль. — Куда тебя отвезти? — Не твое дело. — Хеди… Не выводи меня еще больше, умоляю, и просто ответь — куда, тебя, отвезти?! — Домой, очевидно?! — сквозь зубы цедит она. — Это прекрасный ориентир, но нельзя ли поточнее? — Нет, нельзя! Ее голос падает на октаву. Количество выпитого алкоголя соляной кислотой льется на цепи, в которых узниками заключены ее обиды. Едкая, бесформенная жижа разъедает металл, и теперь говорит уже не Рихтер, а ее некогда уязвленное самолюбие, рухнувшее на землю с высоты Кельнского собора, стресс от пережитых эмоциональных потрясений и не пережитого прощания, которое она в сердцах пообещала там, возле барной стойки. Себе и ему. — Между нами все кончено, а в няньке я не нуждаюсь. Поэтому сейчас я выйду из машины, словлю такси и поеду по адресу, который тебе знать не обязательно. — Черт тебя дери, Рихтер! Перейдя на крик, Кайзер наотмашь лупит ладонью по клаксону. Благо, двигатель не заведен, и за этим отчаянным жестом не следует никакого звука, иначе весь район уже стоял бы на ушах. Медленно втянув носом воздух, Михаэль напрягается всем телом и считает до десяти, чтобы успокоиться и ровным тоном объяснить ей очевидное. — Я не побегу за тобой до квартиры. Уж поверь, я даже к дому подъезжать не собираюсь. Назови ближайший к нему перевалочный пункт, и я доставлю тебя туда, пока ты не нашла еще каких приключений на свою гребаную тощую задницу! Атмосфера вокруг двоих прежде влюбленных стремительно накаляется. В воздухе парят шаровые молнии, готовые в любую секунду выпустить убийственный разряд тока. Не разрывая с упрямой Хеди зрительный контакт, Михаэль из исключительной вежливости спрашивает: — Такой расклад тебя устраивает? Но его особенный тон — это выбор без выбора. Смирившись с тем, что Кайзер не намерен считаться с ее мнением, непокорная и слегка виноватая Рихтер демонстративно перекидывает через плечо ремень безопасности и вставляет крепление в защелку. — Угол Мариенплац и Брюльгерр. Встанешь возле закусочной, — не удостаивая своего спасителя и поворотом головы, она погружается в собственные мысли, надеясь, что уход от реальности поможет значительно сократить длительность этой незапланированной поездки. Не ощутив ни капли радости от маленькой победы над твердолобостью Хеди, Михаэль заводит мотор. На приборной панели загораются индикаторы, нанося привыкшим к темноте глазам непоправимый ущерб. Рихтер невольно жмурится. Голубой свет фар озаряет пространство, и ей открывается вид на припаркованный впереди автомобиль, который, по ощущениям, мостится у них прямо на капоте. Хеди не мастер вождения. Природа, несомненно, дала ей многое, но водительским талантом обделила. Окажись в подобной ситуации она, а не Кайзер, они бы крутились здесь до завтрашнего утра. Зато Михаэль справляется с поставленной задачей в два непринужденных движения — так уж виртуозно он чувствует габариты. Выехав на дорогу, Кайзер облокачивается на раму и ведет машину одной рукой. Сбитые костяшки болезненно ноют, но он ни о чем не жалеет. Расквашенная морда злоебучего Бруно стоит любых увечий. Даже самых непоправимых. Навороченный смартфон в заднем кармане джинсов неустанно вибрирует. Должно быть, товарищи, давно покинувшие клуб, его обыскались. Еще бы — он сбежал так внезапно, что сам не понял, как это произошло. Михаэль машинально косится на виновницу своего позорного дезертирства. Сидит. Насупилась. Вряд ли Хеди в курсе, но всякий раз, когда она дуется, у нее на носу собираются крохотные морщинки. А сейчас ее лицо выглядит так, будто его исполосовали долотом. Можно подумать, ей есть, на что обижаться. Он же не жениха от нее отвадил, а натурального подонка, возомнившего о себе слишком многое. Да и она особо не противилась. Что именно тревожит ее воспаленный ум — сходу не установить, поэтому Кайзер откладывает попытки докопаться до истины в долгий ящик и на автомате следит за дорогой. Его автомобиль мчится по полупустым улицам, словно яркая комета, рассекающая небосвод. Жилые дома с шиферными крышами один за другим сменяют друг друга, хоть сразу этого и не разберешь — настолько одинаково они выглядят. Свет в квартирах давно погас, погрузив город в непроглядную тьму. Вынужденно изучающий скудный пейзаж Михаэль не сразу понимает, откуда доносится строптивое, осуждающее и угрюмое: — И задница, к твоему сведению, у меня отличная. Обратив внимание на Рихтер, пялющуюся в окно с незаинтересованным видом, он тускло отрезает: — Ага. И это становится его ошибкой. — Хочешь сказать, ты не согласен?! — с нажимом уточняет Хеди. — Я этого не говорил. — Но с какой-то стати заключил, что она тощая! — подстегиваемая жаждой оправданий, она вскидывает бровь и заходит с козырей. — Что-то не припомню никаких возмущений, когда эта самая задница сидела у тебя на лице. — Тогда я был немного занят. Приятно, что ты это заметила. Его язвительное спокойствие выводит из себя похлеще глупости интервьюеров, с которыми Рихтер приходится ежедневно иметь дело. А мимолетный, незамысловатый, но навевающий воспоминания жест, когда Кайзер проводит кончиком языка по ровному ряду зубов, только подливает керосина в костер, не к месту и времени разгорающийся где-то под ребрами. На контрасте с приобретенным накануне печальным опытом знакомств Михаэль кажется ей островком спокойствия, с которым она в безопасности. С которым она как за каменной стеной. Была и, возможно, могла бы быть. Если бы не одно «но». Речь идет о Михаэле Кайзере — самом эгоистичном, ветреном и самобытном человеке, ныне живущем на планете. — Сделала вид, что заметила, — хмыкнув, продолжает она. — Во-о-от как… — саркастично подмечает Михаэль и расплывается в довольной ухмылке. — Не выдумывай, а? Такое не симулируешь. Мне ли не знать. — Я способная. Тебе ли не знать. — Настолько способная, что не можешь определить, с кем стоит трахнуться, а от кого лучше держаться подальше? На пике их пикантного обмена любезностями подобное замечание сродни раскату грома, после которого ясное небо затягивается густой, черной пеленой, не предвещающей ничего хорошего. — Извини?! — Не утруждайся, я все тебе прощаю! — Почту за честь, но не мог бы ты объяснить мне, о чем ты, мать твою, говоришь?! — О том, что тебе действительно есть, за что извиниться, разве нет? — Отсюда поточнее! — Тот урод тебя чуть посреди клуба по кругу не пустил, а ты на меня взъелась! Куда уж точнее?! — чересчур увлекшись их спором, Михаэль вдавливает педаль газа в пол и под осуждающий гул других немногочисленных автомобилистов проезжает перекресток на красный. Еле дождавшись, когда стихнет истошный вой клаксонов, Рихтер из защиты переходит в нападение: — Можно подумать, ты у нас святой! В кои-то веки мне захотелось выбраться в люди и провести вечер в приятной компании… — Охуеть! Этот утырок еще удостоился звания «приятной компании»?! Ты из ума выжила?! - …познакомиться с кем-нибудь, поболтать… — настойчиво перебивает Хеди, игнорируя его возмущения. — Но нет! Ведь именно туда, где я никак не рассчитывала тебе встретить, ты заявился контуженным павлином, да еще в окружении кучи девиц, и все испортил! — С чего это контуженным?! — Не соскакивай с темы, Кайзер! — противится она и, приблизившись к нему, выразительно, с укором загибает пальцы. — Сколько их было, м-м? Трое? Четверо? Три раза по четверо? — Думаешь, я запомнил?! — Зато я — да! Смахивает на целую оргию! Что, почувствовал вкус свободы и потянуло на эксперименты? Выпал редкий шанс взяться за старое и ты испугался его упустить?! — Ха-ха, если бы! Увы, не успел толком распробовать всех прелестей холостяцкой жизни, потому что вызволял из передряги одну неблагодарную дуру! — Будто тебя об этом кто-то просил! — Мне развернуться?! Базару нет, Хеди! Давай вернемся назад, и я посмотрю, как ты сама справишься, а заодно станешь главным героем завтрашней криминальной сводки новостей! — Соскучился по своим спутницам — так и скажи! К твоему сожалению, они уже ушли! — К твоему сожалению, я первым об этом узнал! Доведенный до ручки Михаэль впивается в руль обеими руками. Так, что кожа скрипит и белеют костяшки, украшенные спекшейся кровью. Поймав взгляд не менее взбешенной Хеди, он окончательно теряет самообладание и голосом, звенящим холодной сталью, по слогам выплевывает: — С ними я наверстаю. Можешь не сомневаться. Из воздуха исчезает весь кислород. Словно кто-то выкачивает его промышленным насосом. Легкие Хеди склеиваются под давлением, отказываясь раскрываться. Кончики пальцев неприятно покалывает. Не выдержав царящего вокруг напряжения, Рихтер, во благо своего нервного здоровья, выходит из игры и ставит точку в этом затянувшемся противостоянии. — С меня хватит. Останови машину. — Что, прямо здесь?! — с нескрываемой иронией уточняет Кайзер. — Из всех мест и улиц, которые мы проехали, тебе приспичило выскочить посреди самого нищебродского района Мюнхена?! — Ты слышал?! Останови машину! Живо! — Ой, да пожалуйста! На полной скорости свернув направо, Кайзер влетает в первую попавшуюся арку, разделяющую два пятиэтажных дома. Раздается оглушающий рев тормозов, после которого спортивный макларен послушно замирает в жалких миллиметрах от возвышающейся перед ними бетонной стены. Такие автомобили не часто можно встретить в подворотне, отдающей прогорклым запахом сырости и гнили, но сегодняшний день — исключение. Фары подсвечивают граффити и непристойные надписи, которыми усыпаны торцы зданий по обе стороны от машины. Правда, разбирать их на составляющие ни у Михаэля, ни у Хеди нет ни малейшего желания. В кои-то веки они сходятся в одном — этой поездке пора положить конец. — Слава богу! — заключает Рихтер, судорожно отстегивая ремень безопасности, не спешащий поддаваться на уговоры. — Да уж, согласен! — Всегда бы так! Кто знает, если бы ты почаще произносил эти слова, может, мы бы и не разбежались. — Губу не раскатывай. — Возьму на заметку. Что ж, неприятно было повидаться, счастливо оставаться и все такое прочее, — с муками освободившись, она укоризненно заглядывает Михаэлю в глаза и сдувает выбившуюся из прически прядь волос. — Надеюсь больше никогда не увидеть твою физиономию ни во сне, ни наяву. Мудак! — Взаимно, истеричка! — пригрозив пальцем, он предупреждает Хеди, находящуюся на низком старте: — Учти, если завтра я прочту в новостной ленте, что какой-то бездомный хрен нашел твой расчлененный труп в переполненном мусорном баке, я не буду себя за это винить! — Можно подумать, ты вообще на это способен! С твоим-то самомнением! Ты же у нас всегда во всем прав, не так ли?! — Ты, кажется, собиралась идти? Что ж, давай я помогу! — перекинувшись через Хеди, он упирается подтянутым торсом в ее колени и, дернув за ручку, толкает дверь: — Все, валяй! Путь свободен! Чао-какао! — Разбрасываешься унылыми запасами своего благородства? Учись экономить! А то куртизанкам, смиренно поджидающим тебя в очередном увеселительном заведении, ничего не достанется! — Обо мне не беспокойся, меня на всех хватит! Кстати, хорошо тебе провести время с Бруно, Джуно, Шмуно, Паскудо или с кем ты сама того пожелаешь! — парирует он, уверенный, что на этом их искрометный диалог вряд ли закончится. Однако все происходит иначе. Вакуумная тишина металлическим прессом ложится на его плечи, продавливая хребет. От былого накала страстей не остается и следа. Михаэль не сразу понимает, в чем дело. Будто кусочек времени, длиною в секунду, в одну жалкую секунду, выпадает из отрезка. Но эта секунда - самая важная. Тщетно пытаясь восстановить картину событий, он обращается к задворкам памяти и складывает недостающий пазл в цельное полотно. Звук. Хлесткий, оглушающий. Примерно так лопается воздушный шар, приставленный к уху. А затем — яркая вспышка боли, простреливающая левую часть лица. Угрожающе медленно выпрямляясь, он уставляется на дрожащую Рихтер, ее согнутую в локте руку, и до него наконец доходит. Это была пощечина. Нахальная, жесткая. Признаться, местами заслуженная, но все же пощечина. Кожа горит от удара. Однако Михаэль и не думает акцентировать на этом внимание. Вместо этого он поднимает на Хеди, шагнувшую за черту дозволенного, красноречивый взгляд и не своим голосом предупреждает: — Сделаешь так еще раз, и я за себя не ручаюсь, Рихтер. Его слова отзываются в сознании Хеди звенящим эхом. Она старается держаться особняком, но язык тела выдает ее нервозность с потрохами. Здравый смысл кричит, вопит и ноет, требуя ее немедленно заткнуть рот и молча уйти. Однако слепая гордость — та самая безрассудная, отчаянная женская гордость берет Рихтер за грудки и, приподняв над уровнем земли, швыряет в пропасть. Растянув пухлые губы в театральной ухмылке, скрывающей первобытный, животный страх, она приглушенно, но твердо произносит: — Звучит многообещающе. И вновь заносит руку для удара, трусливо зажмурившись перед точкой невозврата. Вот только больно становится не Михаэлю. Больно становится ей. Перехватив ее запястье, Кайзер, не рассчитав силу, впивается ногтями между вздувшихся сухожилий и невольно тянет Рихтер на себя, чтобы ей было отчетливо видно, насколько он разъярен. Она его вывела. Но не в момент, когда отвесила ему пощечину. И не в момент, когда заигрывала с Бруно, невзирая на все его предостережения. Не в момент, когда начала нести несуразицу о тех потаскухах из бара, прилипших к нему, как банный лист. И даже не в момент, когда солгала о его постельных достижениях. Она вывела его, как только он ее увидел — там, на пути к выходу, в окружении нескольких десятков человек, находящихся к ней запредельно близко. Непозволительно близко. Примерно так, как он находится к ней в это самое мгновенье. Ее и без того расширенные в темноте зрачки округляются до размеров черной дыры, поглощающей цветную радужку изумрудно-зеленых, ведьминских глаз. Пульс скачет, как кардиограмма заядлого курильщика, трижды поднявшегося на двенадцатый этаж. Пушистые ресницы, щедро прокрашенные тушью, порхают ранеными бабочками с обожженными крыльями. Хеди и сама осознает, насколько глупо выглядит. Она перед ним — загнанный в угол зверь. Но ее состояние не имеет ничего общего с паникой, рожденной из желания спастись. Все куда хуже. Возможно, она вусмерть пьяна. Возможно, накопившееся за все две недели напряжение ищет выхода. А, возможно, она просто спятила, но… …она не хочет спасаться. …она хочет быть пойманной. И, к ее большому сожалению, Михаэлю об этом доподлинно известно. — Ну, так что? Еще попробуешь попытать удачу? — правда, действовать он не спешит. Пытает ожиданием. Изнуряет. Проверяет на прочность ее выдержку и, несмотря на то, что в штанах становится преступно тесно, он твердо намерен дождаться, когда эта строптивая бестия втопчет в землю свое высокомерие и сделает первый шаг. Ослабив хватку, он принимается едва заметно выводить чудаковатые узоры на ее коже. Его прикосновения легкие, невесомые. Но от того и ощущаются они куда ярче. Доказательство тому — падкая на издевки Рихтер, внезапно пропускающая его провокационный вопрос мимо ушей. Непроницаемое выражение лица не помогает ей скрыть от него своих чувств. На щеках Хеди выступает стыдливый румянец. Тело бьет мелкая, зернистая дрожь. Выставленная напоказ грудь вздымается и опускается на каждом рваном вдохе. Довольствуясь ее реакцией, Михаэль приподнимает уголки губ и умело подначивает ее переступить иную, куда более жирную черту. — Я не слышу ответ. — Заткнись и поцелуй меня, — наконец объявляет она, подняв в небо белый флаг. — Как тебе такой ответ? Победная ухмылка сменяется хищным оскалом, рассекающим надвое его красивое лицо. Запустив пальцы в волосы на ее затылке, он грубо наматывает их на кулак и, резко притянув Хеди к себе, шепчет прямо в губы: — Годится.