Часть 5

Поцелуи после долгой разлуки всегда полны трепета и искренней, детской невинности. Они призваны передать всю нежность, которая теплым сгустком копилась на сердце. Показать, как сильно один человек может скучать по другому. А заодно напомнить, какой унылой и пустой бывает жизнь, если в ней нет места романтике. По крайней мере, так заведено. У нормальных людей. Но долгожданный поцелуй Хеди и Михаэля не имеет ничего общего с романтикой. Рожденный из чистой, первобытной, звериной страсти, он скорее смахивает на оглушительный взрыв атомной бомбы, стирающей с лица земли города и страны. Он стихийное бедствие, несущее за собой раздор и хаос. Он биологическое оружие, без разбора и праведной цели истребляющее все живое. Он извергающийся вулкан, он ядерный реактор. Он — катастрофа, в которой Рихтер и Кайзер — единственные уцелевшие. Единственные, для кого столь разрушительная сила не враг, а союзник. Низ живота Хеди болезненно ноет. Губы наливаются кровью и отекают в местах, где Михаэль не скупится на грубоватые, наглые, бесчестные укусы. Не зная, куда себя деть, она хватает его за щеки, запускает пальцы в густые светлые волосы, впивается ногтями в мускулистые плечи, дергает массивную цепочку, висящую на его шее. Но ей все равно мало. Чертовски мало. Желание с бешеной скоростью распаляется в груди, рискуя без труда раздробить ее ребра в песчаную крошку. Ни одному криминалисту и в голову не взбредет, что когда-то это были человеческие кости. Тело горит адским пламенем. Кровь закипает и течет по венам густой отравой, приливающей к лицу, к коже и к некоторым особо чувствительным местам. Острый, ловкий, подвижный язык Кайзера вновь проходится по ее зубному ряду, и из глотки Рихтер вырывается несдержанный стон. Она всегда гордилась тем, что ее нельзя отнести к числу девушек, способных разрыдаться при любой удобной возможности. Ей уже и не вспомнить, когда такое удивительное явление, как плач, имело место быть. Но сейчас на ее глазах собираются самые настоящие слезы от того, насколько сильно она его хочет. И для Кайзера ее грязные помыслы отнюдь не секрет. Когда Хеди впервые впритык свела бедра, он уже все понял. И даже успел ей малость посочувствовать. Что греха таить, ему и самому приходится несладко. Вставший член, скрывающийся за ширинкой брендовых джинсов, судорожно пульсирует. Гладкая, набухшая и крайне чувствительная головка противно трется о ребристую молнию, а заведенная Рихтер то и дело норовит запустить свою похотливую руку туда, где его уязвимость лежит на поверхности. Несомненно, физический дискомфорт омрачает общее впечатление от пикантной ситуации, в которой ему посчастливилось оказаться, но Михаэль готов потерпеть. Потому что наверняка чувствует — впереди их ждет такой умопомрачительный секс, что испытанные ранее неприятные ощущения в миг сотрутся из его памяти без шанса на возвращение. Сквозь жаркий поцелуй Хеди замечает, что теплые, мягкие ладони Кайзера спускаются ниже. Они путешествуют по ее телу самоотверженными путниками, по какой-то причине возомнившими себя исторически-важными первооткрывателями. Они изучают, исследуют, наивно полагая, что на ней найдется хоть один нетронутый участок, которого Михаэль ранее не знал. Которого он не изведал. Которого он не касался. Которого он не целовал. Куда уж там? На карте мира — необъятной и пугающе огромной — не начертано столько памятных следов, сколько хранится на одной лишь Рихтер. Михаэль осторожно поглаживает ее предплечья, а затем беспощадно сдавливает бархатную кожу, оставляя после себя багрово-красные отметины — персональные автографы, указывающие принадлежность. Они — государственный флаг на Луне. Они — племенной кол, вбитый на завоеванной территории. Хеди в ответ на его экзекуции и бровью не ведет. Не дергается, не кричит. Лишь подается ему навстречу, в очередной раз доказывая, что инстинкта самосохранения у нее примерно столько же, сколько водительского таланта. В тайне ухмыльнувшись, Кайзер убеждается — он слишком хорошо ее знает. Знает ее привычки. Знает ее болевые точки. И знает реакции ее организма, который в равной степени видит в нем как угрозу, так и спасителя. Упиваясь тем, как гордая, упрямая и не приспособленная угождать Рихтер млеет даже от самых незначительных, мимолетных, по его меркам, прикосновений, он решается на более рискованные действия. Его длинные пальцы касаются ее оголенного бедра. Приподнимают чертово оливковое платье, которое делает Хеди неотразимой, но которое кажется ей сейчас таким лишним. И кто только выдумал носить эти тряпки? Тонкие лямки сползают вниз, приоткрывая вид на выпирающие ключицы. Михаэль прокладывает влажную дорожку поцелуев от плеч до соблазнительной ложбинки между грудей и, непримиримо потянув Хеди за волосы, вынуждает ее на вдохе запрокинуть подбородок. Все происходит так быстро, так стремительно, что Рихтер не успевает осознать, когда он возвращается к началу и возбуждающе, чувственно проводит носом вдоль пульсирующей венки на шее. Мурашки щекотливо проносятся по позвоночнику. Устроившись в кожаном кресле, Хеди извивается ядовитой змеей и, не разрывая поцелуй, длящийся непростительно долго, послушно разводит ноги по сторонам. Она тоже хорошо его знает. Коснувшись кромки ее нижнего белья, Кайзер оттягивает его в сторону и тут же отпускает. Гладит низ живота, находясь в опасной близости от ее наиболее чувствительной точки, но ублажать Рихтер не спешит. Дразнится. Потешается. И с садистским удовольствием наблюдает, как она выгибается ему навстречу, не в силах выдержать эту сладкую пытку. Ее лоб покрывается испариной. Из горла рвутся отчаянные стоны, полные немой мольбы. Бедная Хеди. Она и не догадывается, что он для нее приготовил. На собственной шкуре Михаэль когда-то в точности уяснил — ласку надо заслужить. А Рихтер, играющая на его нервах, как на струнах расстроенной гитары, заслуживает иного. Она заслуживает наказания. Исходя из этих соображений, Кайзер, предварительно усыпив ее бдительность, вдруг сжимает кружевную ткань и резко, без предупреждения отводит назад согнутую в локте руку. Хеди вскрикивает от неожиданности, когда шов ее трусиков внезапно врезается между чудовищно влажных складок. Смесь боли и извращенного удовольствия простреливает тело, порождая неконтролируемые конвульсии и мышечные спазмы. Она скулит, не отрываясь от картинных губ Михаэля, собирающихся в довольную ухмылку, и приходит к неутешительному выводу — ее самообладание на исходе. Еще пару минут, и она сама оседлает его пальцы, а затем и его член. Его необыкновенный, изумительный, фантастически огромный и на зависть толстый член. Когда ей кажется, что хуже уже не будет, Михаэль жестче натягивает ее нижнее белье на кулак и делает несколько поступательных круговых движений, приходящихся на тот самый заветный сгусток нервных окончаний, будоражащих нутро. — Да из тебя хлещет, как из гидранта, — насмешливо произносит он и, разжав ладонь, поблескивающую от скопившейся на ней влаги, гордо выставляет ее перед носом запыхавшейся Рихтер. — И это я даже внутри не был. Доведенная до ручки, до исступления, она дает себе время отдышаться и перевести дух, а затем сурово предупреждает, глядя ему прямо в глаза: — И если ты это не исправишь, я врежу тебе снова. Не долго думая, Хеди приподнимается и упирается коленями в вибрирующую коробку передач. Заглушить тачку им не довелось. Спасибо, что Кайзер успел хотя бы перевести ее в режим паркинга. Она подается вперед, виснет на его мускулистой шее, плотно прижимаясь к подкаченной груди, и наслаждается тем, как блудливые пальцы Михаэля пересчитывают ее выступающие ребра. Запустив руку в его волосы, она требует Кайзера запрокинуть голову и принять положение, в котором он в кои-то веки окажется беспомощен. А затем, отвлекая его чередой поцелуев в лоб, отталкивает от себя потерявшего власть Михаэля и жмет кнопку, приводящую спинку водительского кресла в горизонтальное положение. — Воу-воу! — протестует он, приподнимаясь на локтях. — Полегче! Но Хеди уже не остановить. Задрав это проклятое богом и помилованное дьяволом платье, она забирается на него сверху и, расположившись на широких бедрах Кайзера, тянется к пряжке его дизайнерского ремня. Недооцененный аксессуар тотчас отправляется в полет первым классом, и Рихтер сосредотачивается на ширинке, за которой ее уже заждался главный лот этого развратного аукциона — его твердый, горячий и напряженный член. — Черт возьми… — восхищенно срывается с ее покрасневших от поцелуев губ, когда очертания мужского достоинства Михаэля проклевываются сквозь белые обтягивающие боксеры. — Может, лучше ты? — подмигнув, он многозначительно кладет ладонь на ее щеку и, поглаживая скулу Хеди большим пальцем, нескромно намекает: — Как в старые-добрые, м-м? Признаться, Рихтер и сама еле сдерживается. При иных обстоятельствах она бы давно стояла на коленях, набивая синяки, и брала в рот так глубоко, что светлым умам человечества пришлось бы сесть и с позором переписать анатомический справочник. Но она больше не может терпеть. Ей кажется, что если она в эту же секунду не ощутит его внутри, ее попросту разорвет на части. На молекулы. На крохотные атомы, состоящие из концентрированного влечения и чего-то еще, неподвластного ее пытливому уму. Хочет ли она секса? Да, безусловно. Хочет ли она его с кем-то, кроме Михаэля Кайзера — самого бесчестного из всех бесчестных, самого самобытного из всех самобытных, самого нахального, язвительного и невыносимого из всех невыносимых? Нет. Но ему об этом знать не обязательно. — Знаешь, Михаэль… — приставив ладонь к черному кожаному подголовнику, Рихтер нависает над Кайзером хладнокровным палачом и, сохраняя невозмутимость, без каких-либо прелюдий отсекает ему голову его же оружием. — Ласку нужно заслужить. Неожиданно для себя, Михаэль, вопреки всем сценариям и канонам, прикусывает язык. Он не язвит и не зубоскалит, хотя ему есть, что противопоставить мстительным заявлениям Хеди. Тем не менее, словесный теннис подождет. Потому что аккуратные, женственные пальцы Рихтер забираются под тугую резинку его боксеров и рывком стаскивают их вместе с брюками. Плотная джинсовая ткань наконец перестает давить на головку, болезненно отекшую из-за мазохистского желания поскорее очутиться внутри узких и теплых стенок Хеди. Налившийся кровью член дергается, смиренно отзываясь на ее прикосновения. Как дрессированная собака, услышавшая доносящуюся издалека команду хозяина. Но где он — Михаэль Кайзер — и где хозяин? Дождавшись, когда Хеди отодвинет насквозь промокшие трусики и, закатывая глаза от предвкушения, приставит его член ко входу, он нахрапом запускает ладони под подол ее платья и со звоном вцепляется в подтянутые ягодицы, выбивая из легких Рихтер удивленный выдох. — Решил поиграть? — сориентировавшись, сбивчиво интересуется она, не скрывая досады в голосе. И кто бы осудил? Наконец, когда она так близка к долгожданной разрядке, этот изверг удерживает ее на весу, не давая шелохнуться. И если на протяжении многих лет их дружбы, а затем и отношений, базирующихся на дьявольской страсти и классном сексе, колоссальная выдержка Михаэля вызывала у Хеди восхищение, то теперь ее удел — раздражение, осуждение и непринятие. — И в мыслях не было. Рихтер, твое дурное представление обо мне, знаешь ли, обижает… — глумится вошедший в азарт Кайзер, однако вопреки своим лишенным искренности заявлениям, подмахивает бедрами и медленно погружается в нее на пару сантиметров. Даже от этой милостивой подачки все внутренние органы Хеди скручиваются в морской, нераспутываемый узел. Она прикусывает изнутри щеку, стискивает крепкие зубы, до хруста впивается острыми ногтями в подголовник водительского кресла, лишь бы не дать Михаэлю то, что он хочет. А хочет он в такие моменты всегда одного — видеть и ощущать, как она мучается. Выскользнув, Кайзер позволяет ей в полной мере прочувствовать горечь пустоты, а затем вновь врывается внутрь — чуть глубже, чем в прошлый раз. Чуть ярче, чем в прошлый раз. Чуть резвее, чем в прошлый раз. Но упертая Хеди умудряется утаить от него свои страдания. Она глотает раздирающие глотку стоны, плач и мольбы о том, чтобы он прекратил. Глотает унизительные признания в том, что она вот-вот сдастся. Глотает душевные просьбы о том, чтобы он сию же минуту взял ее, как последнюю, уличную, распущенную дрянь. Глупая Рихтер не понимает — чем меньше она сопротивляется, тем быстрее получит желаемое. Когда его член с чавканьем выходит из ее сжатых стенок, Хеди впадает в отчаяние. Она хрипит, как сбитая на дороге собака. Извивается и ерзает в надежде, что он сжалится и войдет в нее до основания. Без предупреждений, без затянутой подготовки. Без всех этих идиотских «милая, ты готова?». Да она в жизни не была такой готовой, как сейчас! Гребаное кожаное сиденье под ними прогибается, негласно оповещая Рихтер, что Кайзер снова отводит бедра назад. Приготовившись к очередной пытке, она жмурится до многоцветных, рассыпчатых крапинок, фейерверком взрывающихся за закрытыми веками, как вдруг Михаэль запускает пальцы в волосы на ее затылке и, притянув изнемогающую Хеди к себе, опаляет ее скулу жгучим дыханием: — Долго собираешься кривляться? Даже я уже на пределе, а ты все брыкаешься. — Так в чем проблема? — шепчет она и подается навстречу, замирая в опасной близости от его пропитанного смазкой члена. — Хм, дай-ка подумать… Михаэль отстраняется и опять проводит кончиком носа вдоль тонкой шеи Хеди. Жадно вдыхает дорогой парфюм, намертво смешавшийся с естественным запахом ее кожи. Ее тела. Ее всей. Разум затуманивается. В голове гуляют вакуум и непроглядный смог, а член, по ощущениям, набухает до критической отметки. Но Кайзер не намерен торопиться. Он намерен ждать. Потому что в его безупречном плане — Хеди первой вознесет к небу белый флаг. Согласна она на то или нет. — Нечего здесь думать, — прерывает его дрожащая от возбуждения Рихтер и идет на хитрость, в успех которой и сама толком не верит, но, вопреки здравому смыслу, отправляется в а-банк: — Просто сделай то, что получается у тебя лучше всего, и покончим с этим. — Предлагаешь нам прерваться и погонять мяч? Игнорируя его плоские шутки, изрядно вспотевшая Хеди только энергичнее вращает тазом. По крайней мере, настолько, насколько позволяет железная хватка Кайзера, сдавливающего ее ягодицы до выразительной красноты. — Это в перспективе… — А если вернуться в текущий момент? Его ногти провокационно царапают нежную персиковую кожу. Горячая головка проходится вдоль упругих складок, наматывая на себя липкую влагу, как на сахарный леденец. Рихтер буквально колбасит от нетерпения, отзывающегося внизу живота физической, изнуряющей болью. С ней не совладать врачам, перед ней бессильны таблетки. От нее существует только одно лекарство, и Хеди, находящаяся на грани триумфального краха — такого глубокого и невыносимого, знакомого разве что неизлечимо больным, наступает на горло собственной гордости и протягивает ладонь, выпрашивая чудодейственную пилюлю. — А если вернуться в текущий момент, то, сделай одолжение, засунь свои садистские замашки себе в задницу и трахни меня, в конце концов! Победа. Причем безоговорочная. Именно та, которой он грезил. Примерив на лицо милую, невинную улыбку, Кайзер блаженно закрывает глаза и, откинувшись на спинку кожаного кресла, издевательски лепечет: — Ну, раз уж ты настаиваешь… Не успевает введенная в ступор Хеди возмутиться его целомудренным видом, как абсолютно нецеломудренный Михаэль расплывается в чудовищном оскале и, поступившись предупреждениями и намеками, рывком насаживает ее на себя. Оглушающий шлепок ее бедер о его бедра разлетается в пространстве повторяющимся эхом, лишь на секунду затерявшимся во вскрике Рихтер. Он внутри. Целиком. И чувство такой необходимой наполненности заставляет Хеди зайтись в несдержанной тряске и взвыть раненным зверем, не нуждающимся во спасении. Упиваясь красноречивой реакцией ее тела, Кайзер решает повторить свой успех. Переместив ладони на талию Рихтер, он приподнимает ее над собой, а затем быстро опускает, единожды вколачиваясь в нее до предела. Ее яркий, сдобренный наслаждением стон звучит в его ушах неповторимой симфонией, побуждающей на новые подвиги. Не в силах и дальше растягивать удовольствие, Михаэль принимается сходу наращивать амплитуду до рекордных скоростей. Хеди не остается в долгу и активно подмахивает бедрами, стараясь подстроиться под его бешеный, необузданный темп, однако сказать легче, чем сделать. Он проникает в нее с неистовым размахом, словно пытается пройти насквозь. Не желая уступать хотя бы здесь, она, подпрыгивая, снимает с него рубашку. А, добравшись до пропитанной потом хлопковой футболки, хватается за нижний край и, вынудив Михаэля поднять руки, но не прерываться, стаскивает ее через голову и приникает к его оголенному, подтянутому и чертовски сексуальному торсу. Оставшись без одежды, Михаэль находит несправедливым тот факт, что Рихтер по-прежнему скачет на нем в своем долбанном оливковом платье. В том самом платье, на которое без зазрения совести пялились все посетители клуба. В том самом платье, которого так или иначе касался мерзкий, двуличный, бросивший ему вызов Бруно. Прорычав что-то нечленораздельное в порыве злости, заставшей его врасплох, Кайзер грубо берет Хеди за подборок и, приблизившись вплотную, впивается в ее приоткрытые, обожженные стонами губы. Она охотно отвечает на поцелуй. Углубляет его, вырисовывая языком крутые вензеля — настоящие произведения искусства. Но непокорному Михаэлю больше по душе авангард, непростительно далекий от культуры и эстетики. Поэтому, отвлекая Рихтер чередой плотных, хлестких, ощутимых толчков, он шарит ладонями по ее спине в поисках молнии, обещающей избавить Хеди от этой отвратительной шелковой тряпки. А после, так и не найдя замок, стискивает пальцы возле лопаток Рихтер и, сжав внушительного размера кулаки, нагло рвет пресловутую ткань вдоль ее хрупкого позвоночника. Увлеченная процессом Хеди не сразу осознает, откуда доносится этот оглушительный треск. Только уловив лукавую ухмылку Кайзера и ощутив, как, между прочим, стоящее охренеть каких денег платье скатывается вниз дырявыми обносками, невзначай касающимися ее кожи, до нее доходит вся серьезность ситуации. Возмущенно вскинув бровь, Рихтер останавливается и протестующе упирается ладонью в его грудь, выпрямив локоть. Но все вертящиеся на уме обвинения исчезают в небытие, когда ровные губы Кайзера, по традиции, собирающиеся в усмешку, обхватывают ее выпирающий сосок и втягивают его внутрь. После этого хода конем ей ничего не остается, кроме как жалостливо простонать и задрать кверху подбородок, надрываясь от калейдоскопа испытываемых чувств. Его испещренный венами член скользит в ней, как рыба в воде. Там сыро, узко и тепло. Настолько, что у Кайзера создается впечатление, будто он прохлаждается в нелюдимых тропиках, где царствует парниковый эффект. От этих сумасшедших телодвижений он весь покрывается испариной. Соленый пот впитывается в кожаное сиденье его драгоценного макларена. Ему влажно снаружи, ему влажно внутри. Внутри Рихтер, которая, уже не сдерживаясь, отвечает раскатистым стоном на каждый его дразнящий рывок. Ее тугие стенки сокращаются все чаще, и Михаэль приходит к выводу — она близко. — Уже? — насмехается он, хотя сам балансирует на грани. Рихтер, не ведясь на его выпады, наматывает слипшиеся волосы Кайзера на кулак и ускоряется в ожидании экстаза. Жарко. До одури жарко. Воздух накаляется и оседает в ее легких вулканическим пеплом, провоцирующим лающий кашель. Соблазнительная грудь Хеди вздымается и опускается в такт рваным, агрессивным, даже немного истеричным толчкам Михаэля. Эти настойчивые проникновения откликаются едва ли не в желудке. На ее ягодицах не отыскать живого места — они жутко горят от непрекращающихся шлепков, беспрекословно подталкивающих ее к финалу. Собрав остатки сил и терпения, Михаэль до предела отводит бедра назад и, задержав дыхание, вколачивается в Рихтер до тех пор, пока из ее глотки не вылетает кричащий, протяжный, блаженный стон — ее фирменный, который ни с чем не сравнить. Который ни с кем не перепутать. Она выгибается и замирает дугой, не переставая дрожать в его надежных руках. Природная смазка, стекающая по внутренней стороне бедра Хеди, добирается до его гладко выбритого лобка, и Кайзер, с блеском исполнивший свою миссию, делает пару глубоких, основательных толчков и кончает следом, завершая их традиционное противостояние, по которому они скучали оба.